Узоры прошлого (СИ) - Айверс Наташа - Страница 45

Как ни странно, я даже головы в его сторону не повернула, будто загипнотизированная всё ещё наблюдала за Ковалёвым. Тот молча поднял руку и собеседник тут же умолк.

Я не смогла промолчать и язвительно бросила:

— Меня не занимает, где вы людей возьмёте и что у вас их недостаёт. Обещали выполнить работу — так и исполняйте.

— Завтра будут рабочие, — сказал Ковалёв.

Я недоверчиво фыркнула.

— Я сегодня видела вашего «рабочего». Из него песок сыплется. Ему бы на печи лежать, а не лес таскать…

И тут он посмотрел мне прямо в глаза — так, что я на мгновение потеряла мысль.

— Завтра с утра ещё один будет, — сказал он тихо.

Я недовольно поджала губы.

— Если такой же, как сегодня, — что толку-то? — бросила я зло. — Ну будет у нас полторы калеки на двор. И чем это нам поможет? Вы так до весны провозитесь, а срубы так и не поставите.

Его губы чуть дрогнули, растянувшись в улыбке. Я с удивлением заметила, как лицо его вдруг словно помолодело.

— Будет такой, что стоит пятерых, — ответил он просто.

Я заглянула ещё раз в голубые глаза, и не увидела в них ни издёвки, ни насмешки, но злость всё равно не отпускала.

— Посмотрим, — процедила я сквозь зубы.

Он кивнул так, будто мы обо всём договорились.

Я повернулась к двери и уже выходя, услышала за спиной:

— А с сыном вашим… я завтра сам поговорю.

Я вышла, не оглядываясь, осторожно обходя рассыпанные гвозди. Извиняться я не собиралась и вины за это за собой не чувствовала — нечего было ящики ставить поперёк прохода. Сердце всё ещё колотилось от пережитых эмоций и от этого проклятого голоса, который, казалось, проникал под кожу.

Внизу Тимофей сразу шагнул ко мне.

— Матушка… вы не ушиблись? Такой грохот был…

— Всё хорошо, — успокоила я. — Поехали. Дел много.

Тимошка молча помог мне залезть в повозку. Лошадь тронулась.

— Матушка, — осторожно подал голос Тимофей, когда мы миновали поворот. — А… что Ковалёв сказал про стройку?

— Завтра должны быть рабочие.

— А если не будут, мы к нему опять приедем, — сказал он серьёзно.

Я улыбнулась и погладила его по плечу.

— Приедем.

Раз уж мы проезжали мимо слободы, где жили мастеровые, я велела Тимошке заехать к кузнецу.

Мы остановились у небольшой избы с пристройкой. У стены, под навесом, были свалены поленья и брёвна, у крыльца — кучи угля, а на снегу виднелись тёмные следы, будто его здесь часто топтали тяжёлые сапоги. Из приоткрытой двери тянуло гарью. Кузнец Ефим, у которого отец заказывал печные заслонки, скобы, петли и всякую железную потребу для дела, оказался коренастым, седовласым, с жилистыми руками и цепким взглядом. Он выслушал меня молча, не перебивая, пока я объясняла, что мне нужно. Я развернула лист с рисунком и положила его на лавку, прижав углы ладонями, чтобы не свернулся.

Кузнец наклонился ближе. Его глаза на миг сузились, потом вдруг загорелись любопытством пока он всматривался в схему заглушки для рукомойника.

Мастер провёл пальцем по линиям, и довольно хмыкнул.

— К утру сделаю, — сказал он, уже прикидывая что-то в уме. — Железо есть, дело понятное.

То ли потому, что он был знаком с моим отцом, то ли из-за присутствия Тимофея, задатка с нас он так и не взял, записав «в счёт будущих заказов».

По дороге обратно в артель я уже раскладывала в уме завтрашний день. С утра — к кузнецу, забрать заказ, а после — на Яузу, посмотреть, как идёт стройка. Ковалёву я спуску не дам. Пусть только попробует ещё раз отделаться пустыми словами или прислать никчёмных людей — я не отступлюсь, пока он не поставит нормальную бригаду и не возьмётся за дело как следует.

Я вернулась в артель, когда рабочий день уже закончился и в помещениях стояла тишина. В избе ещё теплился неровный, желтоватый свет от лучины. Пахло сырым холстом, горячей золой и чем-то терпким, травяным: сегодня здесь варили краску.

Полина сидела на лавке, поджав ноги, и, кажется, не заметила, как я вошла. Перед ней лежали отрезы на передники и чепцы, рубахи, куклы, мешочки, подушки и наволочки — всё аккуратно скручено и перевязано бечёвкой. Она перебирала их, занося цифры в книгу.

Лишь услышав мой усталый вздох от двери, она подняла глаза.

— Как управилась? — спросила она негромко.

— Сговорилась, — ответила я коротко. — Завтра дело покажет.

Полина кивнула так, будто иного ответа и не ждала, и не стала расспрашивать — и я была ей за это благодарна. Я всё ещё была слишком зла на Ковалёва, и боялась сболтнуть лишнее.

Я подошла ближе и только теперь разглядела, что они успели сделать за день. Холсты были прополощены, высушены и натянуты на рамы. На столе стояли глиняные горшки с краской: в одном — синяя, в другом — тёплая охра, в третьем — тёмная, почти чёрная, но если поднести ближе к свету, видно было, что она отливает зеленью.

Рядом лежали деревянные манеры — чистые, сухие, гладкие, словно их только что выстрогали и натёрли маслом,а на отдельной лавке — первые пробные оттиски на лоскутах ткани, не на продажу, а для пробы. Где-то узор лёг ровно, а местами поплыл и расползся по нитям.

— Вот тут, — Полина подняла один лоскут и показала мне, — щёлоку мало было: краска не взялась. А здесь — в самый раз, хорошо легло.

Я взяла лоскут, повертела в руках.

— Завтра весь день набивать будем да сушить, — продолжила Полина. — А после — закреплять.

Я кивнула. Впереди была набивка, сушка, закрепление краски, потом снова полоскание, сушка, подрезка и отбор удачных кусков на продажу.

— Сколько дней выйдет? — спросила я.

— Коли холст уже выбелен и выварен, — сказала она, — дня четыре. Быстро тут не бывает. А если узор в два цвета — ещё день добавляй, пока между набивкой просохнет. В три — так и вовсе больше недели выйдет.

Я сняла полушубок, повесила его эна гвоздь у входа, закатала рукава и села рядом.

— Давай лучшие образцы отберём, — сказала я. — В альбом.

Полина сразу оживилась, будто только этого и ждала. Мы разложили альбом на столе. Я достала иглу, крепкую нитку и ножницы. Полина аккуратно разглаживала лоскуты, отрезала, подшивала края и подавала мне один за другим. Я пришивала образцы, делая стежки короткими и крепкими, чтобы ткань держалась, не болталась и не отрывалась от постоянного трогания. Затем я подписывала названия, которые мы придумывали вместе: однотонные «Веточки», «Травка» и двухцветные «Рябинка», «Виноград» и «Розан». А многоцветные вроде «Троицкого» и «Заморского цветка» решили пока отложить, до лучших времён.

— Ладно выходит, — сказала она тихо. — Людям показать не зазорно.

Я отложила альбом и достала ещё несколько сшитых листов, поменьше.

— И ещё, — сказала я. — Я три малых альбома приготовила.

Полина вскинула брови.

— Три?

— Чтобы в лавках оставить, — пояснила я. — Один — на Пречистенку, второй — в Замоскворечье, третий — на Сретенку. А при них — листы для записи: кому, сколько аршин, какой узор и к какому сроку. Чтобы заказ не на словах держался, а записан был для порядку.

Полина кивнула, вновь принимаясь за нарезку и подшивку лоскутов.

— Завтра утром — в кузницу, — сообщила я. — Заберу заказ. А после обеда заеду за Иваном. Поедем по лавкам.

— Купцы готовы торговать товаром у себя — за долю. — осторожно начала она. — А новый порядок какой?

Я уже говорила с батюшкой, и он объяснил, как заведено: товар оставляют в лавке, а деньги получают после продажи. Мы же собирались делать иначе — оставлять только альбомы с образцами, а заказы брать под задаток.

Согласятся ли лавочники — вот в чём был вопрос. Но у меня имелся довод. Мы не просили их ни выкупать товар, рискуя деньгами, ни держать у себя тюки, что занимают место и лежат мёртвым грузом. В лавке будут только образцы — на пригляд и выбор, а ткань мы станем делать под заказ, ровно столько, сколько запишут, что я и объяснила Полине.

— Удобно. — подумав, пришла она к выводу.