Узоры прошлого (СИ) - Айверс Наташа - Страница 37

Я подошла, приобняла мальчишек за плечи и потянула их за стол.

— Всё будет хорошо, — сказала я тихо.

Утро понедельника встретило нас холодом камня и резким, въедливым запахом чернил в палате гражданского суда. В здании было сыро и сумрачно.

Мы остановились у стены — оказалось, садиться здесь не полагалось. Люди ждали стоя, кто-то шептался, кто-то молчал, глядя в одну точку.

Семён Яковлевич ждал нас у входа — аккуратный, подтянутый, как всегда собранный. Тёмная папка с бумагами была прижата к боку.

— Всё готово, — сказал он негромко, подходя ближе. — Купчая крепость составлена по форме. Наследственное право подтверждено. Опекунство — при вас, сударыня, до совершеннолетия сына.

Он говорил спокойно, буднично — словно о деле привычном, и это ободряло: значит, всё идёт как должно.

За длинным столом сидел писарь. Он перелистывал бумаги медленно, с тем особым равнодушием, какое бывает у людей, видящих каждый день слишком много чужих судеб. Пальцы его были перепачканы чернилами, рядом стояла деревянная коробочка с мелким песком.

Когда до нас дошла очередь, отец встал рядом со мной, распрямив плечи, спокойно и уверенно. Было видно: он здесь не впервые.

— Тааак… — протянул писарь, не поднимая глаз. — Пивоваренный двор… продажа… вдова… сын-наследник…

Он поднял взгляд и посмотрел на Ивана.

— Имя?

— Иван Степанов сын Кузьмин, — ответил тот чётко, без запинки.

— Лет сколько?

— Шестнадцать.

Писарь кивнул, сделал пометку на полях.

— Подпись ставить умеешь?

— Умею.

— Покупатель здесь?

— Здесь, — отозвался мужчина по другую сторону стола.

Алексей Платонович Соколов, купец второй гильдии, вышел вперёд. Сюртук на нём был тёмный, добротный, без всякого щёгольства. Он снял перчатки, аккуратно сложил их и только после этого взял перо.

Подпись он поставил первым — быстро и размашисто. Скрип пера резанул по ушам — неприятно, почти как скрежет зубов. По коже пробежали мурашки. Писарь присыпал строку песком, стряхнул лишнее и только после этого протянул перо Ивану, а затем и мне.

После Ивана купчую крепость подали мне. Я взяла перо и вывела — Екатерина Ивановна Кузьмина — неторопливо, уверенной рукой. Недаром накануне дома я выводила это имя на обрывках бумаги, найденных в столе.

Писарь поднялся, капнул сургучом на бумагу, и вдавил металл, словно ставя окончательную точку.

— Готово, — сказал он. — Купчая крепость подписана обеими сторонами и печатью скреплена. С сего дня пивоваренный двор отходит во владение Соколову Алексею Платоновичу.

Я выдохнула только тогда, когда мы вышли наружу и за нашими спинами захлопнулась тяжёлая дверь палаты. Холодный воздух ударил в лицо, но вместе с ним пришло странное, почти физическое облегчение.

— Ну вот, — озвучил мои мысли отец, поправляя ворот. — С одним делом развязались.

Иван вдруг улыбнулся — впервые за последние сутки. Коротко, устало, но по-настоящему.

— Благодарствую, Иван Алексеевич, — сказал он.

Тот хлопнул его по плечу — крепко, по-мужски.

— На здоровье, Ваня. Теперь работы у нас только прибавится.

Остаток дня прошёл в суете. Ещё утром Аксинья достала из одного из сундуков тёмное платье — простое, без отделки, и чёрный шерстяной платок, велев снять все украшения и даже фартук, который она посчитала слишком нарядным.

— Так надобно, матушка, — сказала Аксинья, завязывая платок у меня под подбородком аккуратным узлом. — В купеческом доме горе тихо носят.

Стоило нам вернуться из палаты, как в дом потянулись люди. Одни являлись по делу — спросить насчёт долга или по каким-то старым расчётам с мужем. Благо таких было не много. Другие из приличия выражали сочувствие. Но были и те, кому важнее всего было разузнать последние слухи: смерть купца на пивоварне обсуждали повсюду, а бегство Захарьи лишь подлило масла в огонь.

Соседи заглядывали ненадолго — перекреститься, спросить вполголоса, чем помочь, и тут же уходили, словно боялись задержаться рядом с чужим горем.

Гроб привезли во вторник, к вечеру, и поставили в церкви — как положено, под иконами, с подсвечниками по бокам. Степан лежал спокойный. Лицо было вымыто, волосы приглажены, борода подровнена — я почти не узнала его. Он казался меньше, худее, чем при жизни.

Мы встали с детьми у гроба.

Марья стояла прямо, будто кто-то внутри неё натянул струну. Она не плакала — только губы побелели, а пальцы судорожно сжимали платок. Иван был с правой стороны — высокий, неподвижный, с лицом, застывшим, как маска. Савелий временами всхлипывал, утыкаясь мне в бок, а Тимофей молчал, глядя в одну точку.

Люди подходили, кланялись, крестились, шептали:

— Царство Небесное…

Некоторые прикладывались к иконе, что лежала у Степана на груди, и отходили в сторону, освобождая место другим. Никто не плакал — даже дальние родственники Степана. В купеческой среде не принято было выставлять чувства напоказ.

На следующее утро состоялось отпевание и похороны. В церкви было холодно. Свечи чадили, воск капал на каменный пол. Священник читал чин ровно, без надрыва. Голос его плыл под сводами, теряясь где-то наверху. Кадило покачивалось, наполняя воздух густым запахом ладана.

Когда запели «Со святыми упокой», Марья вздрогнула и всё-таки тихонько заплакала. Я обняла её и прижала к себе.

На кладбище было ветрено. Лопаты звенели, ударяясь о комья мёрзлой земли. Похороны прошли быстро: зима не терпела долгих прощаний. Гроб опустили, бросили первые горсти земли сверху. Народ крестился, пока тёмная яма медленно исчезала под слоем земли.

Я не чувствовала боли — только странную пустоту, как после долгого, тяжёлого разговора. Прочитав про себя молитву об упокоении, которую не раз сегодня слышала, за Степана, я повела Марьюшку и детей в сопровождении отца к выходу с кладбища.

Поминки справили у нас дома — как положено, без разносолов: кутья, хлеб, щи и рыба. Я слышала, как Аксинья наставляла Марью: поминки — не время показывать достаток, всё должно быть чинно и просто.

Купцы сидели недолго. Выпив по чарке, сказав несколько слов — сухо, по делу — они начали расходиться: их ждали лавки, товары, да и было начало недели, а зимой темнеет рано. Отец с Иваном провожали гостей. Многие, уходя, жали руку не только моему отцу, но и Ивану, признавая в нём хозяина.

Когда в доме стало посвободнее, остались лишь друзья отца, да дальняя родня покойного мужа, ко мне подошла Авдотья, двоюродная тётка Степана — сухонькая, в тёмном платке, с цепким взглядом.

— Ой, тяжело тебе теперь будет одной-то, с двумя малыми детьми, голубушка, — запричитала она вполголоса, всплескивая руками и крестясь. — Дом-то большой… хозяйство хлопотное. Не всякой вдове под силу поднять. Ежели помощь нужна, так я завсегдась…

Я не успела ответить, как к нам шагнул отец.

— Так куда ж ей ещё помощников, — сказал он спокойно. — Вон и Иван, и Марья подросли, делу обучены. Своих рук довольно. Да и прислуги в доме хватает.

Авдотья дёрнула губами, хотела было что-то сказать, но только поправила платок и отступила, коротко поклонившись, не глядя в глаза.

Лишь тогда я поняла, как кстати было присутствие отца и людей его круга: при них такие разговоры не заходили.

Когда гости разошлись, дом снова наполнился тишиной.

Мальчики с Иваном ушли провожать дедушку. Марья помогала Аксинье на кухне, а я вышла во двор — подышать, собраться с мыслями.

Снег хрустел под ногами. Морозный воздух колол щёки, перехватывая дыхание, но от этого в голове становилось только яснее. Медленно падали редкие пушистые снежинки. Я поймала одну шерстяной варежкой и с удивлением рассматривала сложный узор, любуясь им — давно уже не делала так, должно быть, с самого детства.

— Вот и всё, — прошептала я, закрыла глаза и глубоко вдохнула. — Теперь — только вперёд.

В среду утром мы с Иваном сидели в столовой над бумагами. Дом ещё не проснулся, а мы уже прикидывали расходы, составляли списки дел на день, на неделю, на месяц вперёд.