Узоры прошлого (СИ) - Айверс Наташа - Страница 29

В горнице стоял ещё сероватый полумрак, но уже пахло свежей выпечкой и тушёной капустой. Значит, Аксинья поднялась чуть свет, чтобы пироги поставить.

Мы со Степаном ночевали порознь: он, сославшись на усталость и ломоту в костях, завалился на лавку под старый тулуп и, хрипло посапывая, ворочался до рассвета. Я же долго сидела за столом, склонившись над бумагами, пока свеча не догорела, а потом, не раздеваясь до конца, забралась под одеяло.

Любопытство толкнуло меня: я быстро встала, умылась принесённой водой. От прохлады сон как рукой сняло. Я заплела косу, натянула чистую рубаху, надела сарафан, накинула шаль и не удержавшись, потянулась к свёртку.

Он был обёрнут серой бумагой, перетянут бечёвкой, на сургуче — ясный оттиск университетской типографии. Я надрезала бечёвку ножичком, который нашла в выдвижном ящике бюро. Внутри оказался пятничный номер газеты и квитанция выписанная изящной вязью: «Подписка на Московскія Вѣдомости с октября 1815 года по декабрь 1816 года, на сумму двенадцать рублей серебром. По порученію купца второй гильдіи Ивана Алексѣевича Лебедева.» Под текстом стояла подпись писца, который принял деньги и печать университетской типографии.

В посылке лежала короткая отцовская записка на плотной бумаге:

«Катерина. Коль уж полюбила чтение листков — читай их исправно, не откладывая. Да будут в доме твоём свежия ведомости. Сие — тебе в дар от отца. И. А. Лебедев.»

Двенадцать рублей — деньги немалые: полгода содержать работницу можно, да ещё и сапоги добротные справить. Но подарок этот был тем дороже, что в нём было отцовское признание, вера, что я не только его дочь и жена купца, но и хозяйка, способная вести семейное дело. Горло перехватило от волнения и я закашлялась.

— Что там? — донёсся из полутьмы хриплый, сонный голос Степана.

Он приподнялся на локте — помятый, с взъерошенной бородой. Я подала ему записку. Он пробежал глазами, почесал затылок, крякнул и неуверенно пробормотал:

— Иван Алексеич… благодетель наш. Благодарствуем.

Он тяжело поднялся, натягивая кафтан.

К тому времени, как все собрались в столовой, Марья с Аксиньей уже накрыли на стол: ячневая каша с маслом в глиняной миске, кувшин молока, ломти пирога с капустой, квас в кружках.

Дети сидели смирно, поглядывали исподлобья — видно было, чуяли перемену, хоть никто и не произнёс ни слова. Ели молча. Даже Савелий ложку держал аккуратно, стараясь не стучать по миске. Степан ел неторопливо и основательно. Закончив трапезу, он перекрестился, отставил миску с ложкой, подождал, пока Марья потянулась убирать со стола, и повернулся к сыну:

— В пивоварню нынче подадимся. С дядькой Захарьей говорить надобно.

Иван поднялся, кивнул коротко и пошёл запрягать. Мальчишки бросились за ним следом. Когда Аксинья с Марьей унесли на кухню посуду, и горница погрузилась в тишину, Степан встал, но уходить не спешил: переминался с ноги на ногу, глядя себе под ноги, потом наконец выдохнул:

— Ты… не серчай, Катерина. Настоятель вчора верно сказал: коли торговля пивная дохода не даёт — нечего впустую держать. Добро бы к отцу твоему пойти за советом, куда деньги приложить, чтоб без убытку хозяйству.

— Отец ждёт меня поутру, — ответила я. — Поможет и словом, и советом. У него ткацкое дело…

Договорить я не успела — муж оживился, перебивая:

— И то верно, — подхватил он. — Лавку вновь открыть можно, ткани отцовы продавать — дело выгодное.

Он даже будто повеселел.

— Лавка-то прежде прибыль давала… Можно человека нанять, чтоб при ней стоял, а Иван за делом приглядел бы. Чай, толк он знает — обучил я его.

Я хотела было начать спорить, что на одной рознице барыша большого не получить, но только кивнула, рассудив, что разумнее было сейчас промолчать.

— Пока вы с Иваном да с Захарьей говорить станете, я к батюшке и поеду.

Он облегчённо вздохнул — видно было, боялся, что я поеду с ним. А я вдруг вспомнила, как дети рассказывали, будто я прежде ходила с ними на пивоварню да скандалы устраивала, требуя у мужа денег. Степан тем временем накинул полушубок, похлопучил шапку, а я укуталась в шаль и тёплую душегрейку. Уже у порога, будто спохватившись, он вновь повернулся ко мне:

— Поклон передай Ивану Алексеичу. Скажи — за газету благодарствуем… и что нам в деле пособляет.

— Передам, — ответила я.

Во дворе фыркали лошади, пар лёгкими клубами валил из их ноздрей. Сын уже ждал мужа в повозке, а меня дожидался Тимошка, чтобы отвезти к батюшке.

До фабрики доехали быстро. Сторож, завидев нас, поспешно поднялся с лавки, стянул шапку и, не спрашивая имени, потянул за засов:

— С приездом, барыня. Батюшка ваш — в конторе.

Внутри пахло бумагой, сургучом и горячим чаем. На стене тихо тикали настенные часы, рядом висела карта Московской губернии — с жирными линиями трактов, ведущих к Нижнему и Ярославлю. Отец сидел за столом с кипой бумаг. Перед ним лежали деревянные счёты с бронзовыми накладками по углам. Пальцы его двигались быстро и ловко. Косточки сухо постукивали, отмеряя рубли, десятки и сотни.

Завидев меня, он поднялся и коротко кивнул на скамью напротив, приглашая присесть.

— Здравствуй, Катерина. Ну, что — к делу?

— К делу, батюшка, — ответила я, поклонившись. — Степан нынче с Иваном поехали на пивоварню. А я — к вам.

— И правильно, — кивнул он одобрительно. — Когда у мужика ум в тумане, жене надобно вникать.

Он позвал, не повышая голоса:

— Панкрат! Зови Семёна Яковлевича.

Вошёл невысокий сухой мужчина лет пятидесяти в тёмном сюртуке, ворот застёгнут под горло, волосы приглажены, на переносице — очки в тонкой оправе.

— Семён Яковлевич Гурьев, стряпчий. К услугам вашим, сударыня. — поклонился тот чинно.

— По моим делам бумаги ведёт, — пояснил отец. — Купчую крепость напишет, расписки составит, опись проведёт. Всё по закону, без проволочек.

— А сколько времени это займёт? — спросила я.

Стряпчий ответил без промедления, сухо и по-деловому:

— Сегодня же поедем на место. Опись движимого имущества надобно составить немедля: чаны, котлы, кадки, бочки, остатки солода и хмеля, весь инвентарь, — всё вплоть до мелочей. По окончании — расписки оформим, свидетели подпишут, печать поставим. Что же до строений и земли — тут уже купчая крепость, через палату гражданского суда. Дело не скорое, сударыня: потребен план двора, оценка, да справка из магистрата, что участок не в залоге. Но начать надобно нынче — покуда добро не растащили.

Отец кивнул.

— Верно. Коли уж расползлось, потом не соберёшь.

— А как же люди… — запнулась я. — Работники?

Отец кивнул Панкра­ту — тот стоял в дверях, широкоплечий, надёжный, в добротном кафтане.

— Панкрат за порядком приглядит. Замки, ключи, всё на нём. Расчёт даст подёнщикам, мастерам и подмастерьям по совести, кому сколько должно. Кто честно трудился — получит сполна, а кто вороват — чтоб духу их не было.

Семён Яковлевич добавил:

— Для описи свидетелей двоих возьмём. Ваш батюшка — первый, а вторым, по его слову, будет купец Яков Пахомыч Лузгин. Подписи их печатью скрепим. Присутствие хозяина двора отметим, равно как и супруги его, действующей поверенной.

Отец сказал, с чуть заметной усмешкой:

— Надеюсь, муж твой к тому часу будет трезв и при деле.

И, уже мягче, обращаясь ко мне:

— Место тебе сегодня — рядом со мной.

К тому часу, как мы с батюшкой, Панкратом и стряпчим подъехали к пивоварне, из ворот уже валил пар. Изнутри гудело и шипело: лилась вода, стучали кадки. Возле крыльца стояли две бочки — одна наполовину залита мутной водой, другая пустая, пахнущая дрожжами. На дворе суетились люди: старший мастер, два подмастерья и мальчишка лет двенадцати, что таскал дрова к печи.

У стены стояла наша бричка — значит, Степан с Иваном уже здесь. А у самых ворот — чужая пролетка: Лузгин прибыл заранее.

Панкрат помог отцу сойти, и я вслед за ними вошла под навес. В лицо пахнуло густым духом солода и дыма. Внутри было тепло и влажно. У котла стоял Степан, лицо его вспотело. Он спорил с Захарием, который в новеньком кафтане с позументом, с медной пряжкой на кушаке, говорил громко, со злостью.