Узоры прошлого (СИ) - Айверс Наташа - Страница 23

Но я знала: хуже уже некуда. Хозяйство пришло в упадок, кроме приданого и дома ничего и не осталось. Муж пьянствует день и ночь. И если я промолчу, то что я за мать? Нет, уж лучше пусть сплетничают обо мне, ради детей я готова это вынести.

Степан подошёл и потянул меня за локоть на выход, как будто почуяв, о чём я с батюшкой хочу поговорить. Я упрямо вырвала рукав из его хватки и шагнула вперёд. Дети подтянулись поближе, а муж отошёл в сторону, переминаясь с ноги на ногу, лицо его было мрачным и покорным одновременно.

— Батюшка, благословите, — вымолвила я и низко поклонилась, как делали другие.

Он поднял на меня взгляд.

— Бог благословит, что у тебя, раба Божия?..

— …Екатерина. Муж мой пьянствует, — начала я. — Пивоварню держим… а мне сердце говорит: не богоугодное это дело. Дети малые, а в доме смута одна.

В притихшей церкви кто-то ахнул; женщины переглянулись, прижимая к груди младенцев, мужики у дверей нахмурились. По рядам прокатился ропот: одни зашептались, другие, наоборот, подались ближе, в надежде не пропустить ни слова.

Священник нахмурился, поднял руку, требуя тишины, и сказал:

— Мужа своего подведи.

Я обернулась. Степан пятился к выходу, прижимая шапку к боку, будто надеялся ускользнуть незамеченным. Но глаза прихожан уже устремились на него — и ему пришлось подойти.

Взгляд батюшки был непреклонен. Муж поклонился, потупив глаза.

— Сколько лет браку вашему? — голос священника прозвучал гулко в тишине храма.

— Одиннадцать, батюшка, — Степан поёжился.

— А чад сколько?

— Двое сыновей… — Он мял шапку в руках.

Батюшка тяжело вздохнул и нахмурился ещё сильнее.

— Двое за одиннадцать лет? Мало. Господь чад не даёт, коли жизнь во грехе.

Батюшка продолжал громко, чтобы слышали все, кто ждал в очереди:

— В самом труде греха нет. И хлеб насущный добывать должно — и ремеслом, и торговлей. Но коли промысел твой людям в соблазн, коли от него пьянство, распутство и разорение в домах, — то не благословение в том, а погибель.

Он снова повернулся к нам, чуть понизив голос:

— Муж твой сам в кабаке день и ночь, и другим подаёт дурной пример. С таким делом не богатство наживаете, а грех на душу.

Потом перевёл взгляд на меня:

— Ты, раба Божия, мужа удерживай, дом блюди, детей наставляй. А коли видите вы оба, что промысел к погибели ведёт, — оставьте его и ищите труд честный, богоугодный. Тогда и милость Божия будет на вас.

— Пьянство твоё, — продолжал батюшка повернувшись к мужу, — весь приход знает.

Муж низко опустил голову, плечи его ссутулились. Я видела, как покраснели его уши, как дрожат пальцы, сжимающие шапку, но сочувствия во мне не было. Жалко было не его, а детей. Иван мне толково объяснил: если отца банкротом объявят — потеряем и лавку, и дом, и всё добро. Придётся скитаться по чужим углам. И что толку, если мужа посадят в долговую тюрьму? Долги-то потом с сыновей взыщут. Купеческое звание они потеряют, станут мещанами, детьми «упавшего». И тогда дорога им только в подмастерья, батраки, на чёрную работу.

Священник тем временем продолжал, его голос гулко разносился под сводами:

— Промысел ваш — дело небогоугодное: вино льёте — души губите. Разве мало у нас примеров? У Ивана-кузнеца семья вразор пошла — всё пропил, детей голодом морил. У Прохора-извозчика жена в могилу легла: пьянство его да побои её до смерти довели. А Пантелей-то упился, в канаве замёрз, и сироты без куска хлеба остались. Можно ли назвать такой промысел христианским? Ведь он лишь губит души.

Муж краснел, но спорить не смел.

Батюшка перевёл взгляд на меня.

— А ты, раба Божия Екатерина, мужу потакаешь. Дом твой в неурядицах, дети смущены. Так не должно быть.

Хотелось провалиться сквозь землю от стыда, но я понимала, что надо через это пройти. Тем временем, батюшка перекрестил нас обоих и сказал твёрдо, с нажимом:

— На вас обоих епитимья. Супружеской жизнью не жить, покуда покаянием не очиститесь. Пост держать — не только в пище, но и в словах, и в делах. Мужу — являться в храм трезвым, опрятным, и не иначе. Жене — дом хранить, детей наставлять, молитвой укрепляться. А пивоварню — оставьте: дело то на погибель ваших душ. Найдёте промысел честный — тогда и благодать Божия на вас будет.

Слова эти повисли в гулкой тишине. Слышалось, как за моей спиной народ крестился, кто-то клал земные поклоны, а кто-то в полголоса шептал: «Верно батюшка говорит…», другие соглашались, качая головами.

Степан торопливо осенял себя крестом, кивал и всё повторял: «Спаси, Господи… спаси, Господи…» — словно оправдывался.

Я же склонилась в пояс и поблагодарила батюшку, чувствуя, как к горлу подкатил ком и дыхание перехватило.

Вокруг народ тихо переговаривался, на нас косились. Одни — осуждающе: мол, молодая, зачем сор из избы вынесла, мужа перед людьми опозорила. Да, завтра весь город будет судачить. Купчихи в гостиных, торговки в лавках, приказчики за прилавками — все будут перемывать мне кости. Другие смотрели снисходительно, качали головами, будто говорили: «Что ж, не первые они и не последние…» и в этих взглядах не было ни удивления, ни жалости, лишь привычное смирение.

Мы двинулись к выходу. Степан шагал рядом, низко опустив голову. Я украдкой взглянула на него — и не узнала. Где тот грубый, самоуверенный хозяин, что дома хватал меня пониже спины и дышал мне в лицо перегаром, заявляя свои супружеские права. Рядом со мной шёл растерянный мужичонка, больше похожий на мальчонку, которого сурово отчитал отец.

Вокруг же люди шептались:

— Верно сказал батюшка…

— Дело-то в самом деле греховное…

Кто-то перекрестил нас вслед.

Я прижала руку к рту, чтобы скрыть дрожь губ. Внутри боролись два чувства: облегчение, что удалось найти на мужа управу, что велено ему воздерживаться, а пивоварню продать, и волнение: ведь я не знала Степана по-настоящему. В храме-то он смирный, а дома, не дай Бог, отыграется. А если он в гневе руку на меня поднимет? Ну что ж, как поднимет, так и по рукам получит, — успокоила я себя. Я девушка современная, не из тех, кто подставляет вторую щёку: у Аксиньи на кухне сковородка чугунная, и этим аргументом я, пожалуй, не постесняюсь воспользоваться, — мысленно хмыкнула я.

Но даже эти тревожные мысли не остудили во мне радости. А в голове настойчиво звучала ободряющая мысль:

«Начало положено. Теперь всё в моих руках. Осталось продать пивоварню и найти выгодное торговое дело… а для этого мне нужен совет отца».

После службы народ всё ещё толпился у крыльца. Кто-то раскланивался с соседями, кто-то договаривался о завтрашнем торге.

Ямщики громко выкрикивали имена хозяев, заглушая друг друга:

— Григорий Иванович! Бричка у ворот стоит!

— Купчиха Козлова! Сюда, сударыня!

В холодном осеннем воздухе стоял запах дыма, конского пота и свежего хлеба из лавок неподалёку.

Дети жались ближе ко мне и Степану, мы пробирались через толпу, когда на ступеньках дорогу нам преградил дородный купец лет пятидесяти. Лицо у него было круглое, румяное, густая борода клином закрывала грудь. Тёмный кафтан его был нараспашку, на боку поблёскивала связка тяжёлых железных ключей от амбаров да сундуков. Сняв шапку, он поклонился Степану и заговорил неторопливо — так, чтобы слыхали и прочие.

— Здрав будь, Степан Григорьевич. И тебе, хозяйка, поклон. Я Горшков, Михаил Саввич, купец второй гильдии. Давеча с твоим мужем дело говорили, нынче и тебе надобно поведать.

Степан, который ещё минуту назад шёл сгорбившись, будто придавленный отповедью священника, вдруг словно ожил. Спина выпрямилась, шаг стал шире, глаза загорелись, и на щеках проступил румянец. Он потер руки и повернулся ко мне:

— А то! Супруга, слушай добрую весть! — обратился он ко мне, и глаза его заблестели.

Я насторожилась, но ответить не успела. Купец перевёл взгляд на Марью, что стояла рядом со мной, прижимая руки к груди. Девочка вспыхнула и потупила глаза.