Узоры прошлого (СИ) - Айверс Наташа - Страница 18

Мы все трое рассмеялись, живо представляя, как Савелий, запыхавшись и подпрыгивая от нетерпения, вылезает из подпола с куском пирога или с огурцом в руке.

В ту минуту я ясно почувствовала, что стены между нами рушатся: в этой тесной парной мы стали ближе, чем за все прошедшие дни.

Из бани мы вышли, словно обновлённые: раскрасневшиеся, в чистых рубахах и сарафанах. Волосы у Марьи ещё блестели от влаги, а по щекам разливался румянец — и вся она сияла, свежая и весёлая.

Воздух на дворе обжёг прохладой, после жаркой бани он казался особенно свежим, пахло дымом из трубы и сырым деревом.

Мы переступили порог кухни, лёгкие наполнил аппетитный запах пирога и мёда с ароматом дровяного дыма.

— Ну, садитесь, — распорядилась Аксинья, — а мы с Марьей подавать будем.

Они обе засновали меж печью и столом. Не успели мы сесть за стол, а на середине уже красовался большой пирог с рыбой и луком, чуть треснувший по краям, от которого шёл густой дух сдобы. Рядом в горшочке белел творог, политый мёдом. В мисках красовались огурцы и квашеная капуста — без них в купеческом доме редкий ужин обходился.

Всё выглядело празднично и сытно.

— Вот и стол субботний, — сказала я, улыбнувшись.

— А то! — откликнулась Аксинья и тут же стала оправдаться: — Ты ж, матушка, сама велела — семью побаловать. Вон, баньку истопили, все чистые да довольные, — не грех и за столом угоститься.

— Маменька, а пирог-то с чем? — с жадным любопытством потянулся вперёд Савелий.

— С рыбой, — ворчливо отозвалась Аксинья, поправляя подол. — И не торопись, дождись, пока разрежу.

Тимофей подхватил кусочек пирога, что упал со сковороды на стол, торопливо подул, запихнул в рот и закивал, едва не обжигаясь:

— Вкусный!

— Не подбирай упавшее! — одёрнула его Аксинья. — За столом жди, когда подадут.

Я невольно улыбнулась: дети сияли, хоть и старались держаться чинно. Иван и Марья были куда сдержаннее: молча ели, но по глазам их было видно — ужин пришёлся им по душе.

Я ощутила тихую радость: чистота, тепло, еда и дети, сытые да весёлые за столом — и сердце подсказало: вот оно, моё место.

Когда пирог был съеден, Аксинья спустилась в подпол и вернулась с большим кувшином. Мальчишки сразу притихли: молоко считалось у них лакомством не хуже пирога. Старуха разлила густое, прохладное молоко по кружкам; сверху дрожала тонкая сливочная плёнка. Тут же она пододвинула к детям горшочек с творогом, щедро политым мёдом. Мальчишки с жадностью принялись за угощение, запивая молоком.

— Допивайте, — наставительно сказала Аксинья. — Завтра новый воз, а это чтоб не пропало.

Я сделала глоток — и невольно удивилась: ни малейшей кислинки, будто только что надоено.

— Аксинья, как же так? — спросила я, не удержавшись. — Молоко свежее, словно из-под коровы.

Старуха хитро прищурилась:

— Секрет есть, — сказала она с важностью. — В кувшин лист хрена кладу. А в деревнях, бывало, и того надёжней — лягушку живую. Тогда молоко и неделю простоит, не скиснет.

— Фу-у-у! — протянул Савелий, прыснув со смеху и чуть не расплескав молоко. — Маменька, да ведь тогда и молоко лягушачье будет!

Тимофей прыснул. Марья прикрыла рот ладонью, чтобы скрыть смешок, Иван покачал головой, но уголки его губ тоже дрогнули.

— Эко диво, — сказала я, стараясь говорить серьёзно, хотя губы сами тянулись в улыбку. — Вот уж не думала.

— А что, — наставительно буркнула Аксинья, — наши бабки так делали. Молоко и в самом деле неделю простоит. А то и больше.

— Лучше уж с листом, — заметил Иван серьёзно, но в глазах его мелькнула усмешка.

— А я бы и сам попробовал! — подскочил Савелий. — Лягушку поймаю, а то и две… вдвоём им веселее в ведре сидеть будет!

— Сиди уж, ловец, — осадила его Аксинья, — молоко расплескал, непоседа.

Смех разрядил обстановку. В доме стало особенно тепло: после бани и ужина, смеха и простой радости, будто все тяготы дня растворились в этом уюте.

Мальчишки вскоре начали зевать; Марья, убирая со стола, едва не роняла ложки от усталости.

— Ступайте, дети, по постелям, — распорядилась Аксинья.

Перед сном все, как водилось, перекрестились и коротко помолились. Затем дом погрузился в тишину: только в сенях скрипнула половица, да за окном глухо откликнулась ночная птица.

Я забралась в свою постель. Тепло бани ещё держалось в теле, а в душе впервые за последние дни поселилось спокойствие.

Воскресное утро началось с праздничной суеты. С вечера Аксинья положила на крюки у печи деревянные жерди и развесила на них постиранное нательное бельё — рубахи, пахнувшие щёлоком, с лёгкой примесью мыла. С утра она хлопотала вместе с Марьей, вытаскивая из сундуков нарядные кафтаны и сарафаны, аккуратно раскладывая их по лавкам, где уже лежали стопки белоснежных рубах с вышитыми воротниками и пояса с яркими узорами.

В горнице меня ждал приготовленный Аксиньей наряд: тёмно-синий сарафан из парчи с золотистой тесьмой по подолу, рядом — стёганая душегрея с узорной вышивкой и шёлковый фартук, отороченный кружевом. Ткань сарафана была тяжёлой, но роскошной — по-настоящему «праздничной».

Сначала я натянула длинную нижнюю рубаху — белоснежную, с алой вышивкой крестиком по вороту и манжетам. Затем Аксинья помогла мне надеть сарафан. Он туго стягивал грудь и талию, книзу ниспадая тяжёлыми складками. Дышать в нём было трудно, зато спина выпрямлялась сама, а походка становилась неторопливой и чинной. Такой наряд не позволял сутулиться или двигаться вольно: ткань принуждала держаться степенно, шествовать важно, словно сама одежда напоминала о достоинстве купчихи.

Аксинья ловко повязала мне на талию широкий шёлковый пояс с бахромой, и золотые нити засверкали на свету. Поверх сарафана она расправила праздничный фартук из голубого шёлка, расшитый серебряными веточками. На шею я повесила простой крестик на тонкой цепочке, но Аксинья, неодобрительно фыркнув, достала жемчужное ожерелье в три ряда которые легли плотным воротом поверх креста. В уши я вставила серьги с янтарными подвесками — тёплые камешки сверкали, как капли мёда на солнце.

Не удовлетворившись этим, Аксинья вынула из шкатулки целую пригоршню колец — тяжёлых, с разноцветными камнями. Я ограничилась одним — янтарным перстнем, сиявшим мягким медовым светом.

С волосами было труднее. Я кое-как пригладила непослушные пряди и затянула их в тугой пучок на затылке. Аксинья, поцокав языком, без лишних слов пошла к сундуку, долго шуршала холстиной, пока не вытащила оттуда мягкий чепец, обтянутый плотной тканью.

— Вот, матушка, повойник, — сказала она строго. — Замужней в храм без него никак.

Я растерянно вертела в руках незнакомый предмет — вроде простого чепца, только с жёсткой каймой. С помощью Аксиньи надела его, аккуратно заправив все волосы под ткань. Глянув в зеркальце, я невольно усмехнулась: ну прямо бабушка в чепчике поверх бигуди, чтоб те не разлетелись.

Затем из сундука показались и кокошники: один — высокий, обтянутый парчой с золотым шитьём, другой — скромнее, без жемчуга, лишь с простым узором по краю. Я выбрала тот, что попроще.

— Этот сегодня будет впору, — одобрила Аксинья, бережно помогая мне его надеть и закрепляя лентами. Следом она вынула два ярких платка с длинной шёлковой бахромой и крупными красными цветами. Один набросила мне на плечи, другой — повязала поверх кокошника, затянув узлом под подбородком.

— Так-то лучше, — проговорила она.

Я взглянула в зеркальце и едва не ахнула. Из отражения на меня смотрела настоящая московская купчиха, блестящая и праздничная как новогодняя ёлка: в парчовом сарафане, с жемчугом на груди, в кокошнике и платках. От ярких красок рябило в глазах — современному глазу такое сочетание цветов и тканей казалось нелепым. Но видимо в этом и заключалась купеческая красота: чем ярче и богаче, тем почётнее.

В кухне Иван сидел у окна и усердно тёр сапоги: сперва натёр их салом, а потом полировал кусочком плотного сукна — «суконкой» — до блеска. Чистил он тщательно не только свои, но и младшим, не доверяя им такую важную работу. Уже полгода как Иван вертелся среди торгового люда на пивоварне вместо отца и, видно, уже понял: по одёжке встречают, да сперва на сапоги глядят.