Патруль 7 (СИ) - Гудвин Макс - Страница 8

Растопку я искал среди сухих веток, самых тонких, толщиной со спичку, которые валялись под ногами, смешанные с прошлогодней листвой. Я набрал их целую горсть, выбирая те, что хрустели в пальцах, не гнулись, а ломались с сухим, приятным треском. Хворост собирал из веток потолще — толщиной с палец, с два пальца, — те, что лежали на поверхности, не касаясь сырой земли, потому что от земли они тянули влагу, а влага — враг огня. Ветки я складывал в кучу отдельно, длинные клал поперёк, короткие — вдоль, прикидывая, как буду строить шалаш, когда придёт время. Дрова для ночи — это было сложнее. Толстые сучья, которые валялись у подножия дубов, были сухими только сверху, а внутри, я знал, могли хранить влагу. Я выбирал те, что лежали на возвышении, на корнях, на камнях, те, что не касались земли, и проверял каждый: стучал ножом по коре, слушая звук: если звонкий — то можно брать, а если глухой — надо оставить червям и грибам.

Я работал аккуратно, помня о змеях. И включив режим фонарика каждый раз, когда наклонялся за веткой, смотрел, куда протягиваю руку, как и когда поднимал валежник, толкая его ногой, чтобы, если под ним кто-то есть, успеть отшагнуть. Один раз я замер, услышав шелест в куче листьев слева, но это оказалась ящерица — быстрая, зелёная, метнувшаяся в траву, едва я повернул голову. Я выдохнул и продолжил собирательство.

А когда дров набралось достаточно, я уселся на корточки перед будущим кострищем. Место я выбрал на голой земле, в метре от ствола упавшего клёна, подальше от сухой травы и низких веток. Ножом выскреб ямку, снял дёрн, оголил песчаную, плотную землю, обложил её камнями, которые нашёл тут же, у корней. Маленький круг, внутри которого родится огонь, и я не дам ему уйти дальше.

Растопку я сложил шалашиком — тонкие ветки крест-накрест, оставляя внутри пустоту, куда пойдёт искра. Хворост положил вокруг, не касаясь, на расстоянии, чтобы огонь, когда разгорится, сам дотянулся до него.

А далее я полез в рюкзак, вытащил пачку наличных. Там были и сотни, и двадцатки, и пятёрки. Я отсчитал три двадцатки — шестьдесят долларов, которые в этот самый момент переставали быть деньгами и становились просто бумагой, способной дать мне тепло.

— Шестьдесят баксов за костёр, — буркнул я, поджигая их зажигалкой, смотря как огонь облизывает, как сказал Жириновский «грязные, зелёные бумажки». А когда те серьёзно схватились зелёным огнём, я сунул их в основание конструкции будущего костра и скомкал ещё несколько купюр и тоже засунул их под стружку, в самое сердце шалашика.

Огонь пошёл по бумаге, по тонким веткам, по стружке — жёлтый и живой. Я подул, осторожно, чтобы не задуть, но чтобы дать воздух, и пламя поднялось выше, лизнуло хворост, облизало его с трёх сторон, и через минуту у меня уже горел костёр — устойчивый и с языками в полметра высотой.

Я откинулся на рюкзак, вытянул ноги к огню. Тепло пошло по телу, расслабляя мышцы, которые не знали отдыха со вчерашнего дня. Дым тянулся вверх, в просвет между ветвями, растворялся в сумерках, и я знал, что его видно далеко, но выбора не было: без огня в лесу ночью я становлюсь добычей. Для змей, для медведей, о которых Тиммейт так любил напоминать, и для самого леса, который не прощает тех, кто приходит без защиты.

— Тиммейт, — позвал я, подкидывая в костёр очередную ветку. — Ты говорил, здесь есть ключи. Где?

— В полукилометре к северо-востоку. Я отмечу на карте. Сейчас не рекомендую идти. Завтра утром выйдешь к ним, прежде чем продолжить путь. Сейчас рекомендую отдыхать. Частота сердечных сокращений постепенно снижается, но тебе нужно не менее шести часов сна. Я буду наблюдать. И разбужу при любом подозрительном движении в радиусе ста метров. Спи, Четвёртый. Ты заслужил.

Я усмехнулся и подбросил в огонь ещё одну ветку. Пламя взметнулось, выхватив из темноты стволы деревьев, мох на корнях, мою собственную тень, которая теперь казалась больше и страшнее, чем была на самом деле. Где-то в глубине леса ухнула сова, и я закрыл глаза, чувствуя, как тепло растекается по телу, вымывая остатки адреналина, который держал меня все эти дни.

Сон застал меня незаметно, и сколько я проспал, я не понял, но и это не было вечным. Потому что резкий звук Тиммейта на грани писка или сирены разбудил меня. И я выхватил ствол Глока в направлении тёмной человеческой фигуры, появившейся с той стороны костра. С-сука, неужели нашли⁈

Я уже был готов нажать на спуск, когда свет костра упал на её лицо.

Это была женщина. На вид молодая для меня сорокапятилетнего из прошлой жизни и чуть старше Славы Кузнецова, в чьём теле я по воле судьбы оказался. Её светлые волосы стянуты в небрежный хвост, из которого выбились пряди, падающие на лицо. Её руки были в рукавах клетчатой рубашки, закатанных выше локтя. А за её спиной висело ружьё. Она смотрела на мой Glock спокойно, даже с какой-то усталой насмешкой, как смотрят на вещь, которая давно перестала пугать.

— Если ты собрался меня застрелить, — сказала она по-английски, голосом негромким и чуть уставшим, — то учти: моя собака всё равно тебя сожрёт.

Я медленно опустил ствол. Только тогда заметил за её спиной чёрную тень — здоровенного лабрадора, который сидел смирно, но смотрел на меня так, будто прикидывал, с какой части начать жрать. Малыш не был знаком со скоростной стрельбой и потому жил свою счастливую собачью жизнь, зная о своей силе над двуногими лысыми обезьянами типа меня.

— Я не собираюсь вас убивать, — ответил я, пряча Glock за пояс. Голос после сна был сиплым, и я откашлялся. — Это просто рефлекс, не более.

— Рефлекс, — повторила она, и уголок её рта дёрнулся в мягкой усмешке. — Он очень полезен для этих мест.

Она шагнула ближе к костру, и я наконец увидел её нормально. Лет двадцать пять — двадцать семь. Лицо с мягкими, округлыми чертами, которые время и жизнь ещё не успели сделать жёсткими. Едва видимые синячки под глазами, не те, что бывают от драк, а те, что случаются от долгих ночей, когда лежишь и смотришь в потолок, а мысли ходят по кругу и ждут своей очереди на обдумывание в черепной коробке. Она смотрела на меня, на мой пластырь на лице, на шрам с другой стороны, на рюкзак с торчащим из него замаскированным автоматным стволом, на грязную одежду, и в её взгляде не было ни страха, ни осуждения. Было что-то какое-то — тепло, словно она была мне рада. Или, возможно, я принял за радость усталость, которая иногда делает людей добрее.

— Ты похож на человека, который натворил дел, — сказала она. — Или который от кого-то бежит. Или и то, и другое.

— Я немного заплутал тут, — произнёс я. — Ехал автостопом и подумал, что могу срезать…

— Через лес?.. — удивилась она, присев на корточки у костра, протягивая руки к огню, больше походившие на руки девушки из СССР, натруженные, без маникюра, с мозолями. — Лес — он, знаешь ли, кого попало не принимает. И беглых, и потерянных, и тех, кому больше некуда идти.

Она говорила это просто, без какого-либо пафоса, и от этого её слова звучали весомее. Я смотрел на неё, пытаясь понять, где здесь подвох. В другой ситуации я бы подумал, что она и есть киллер Тень, не убитая Хаято, и стрелял бы первым, но я точно знал, что уличный самурай не совершил бы таких ошибок, как оставить конкурента в живых. И потому напротив меня была просто женщина у костра, которая разговаривала со мной так, будто мы встретились на кухне за чашкой кофе, а не в лесу.

— Меня не стоит бояться, — почему-то произнёс я.

Она подняла на меня глаза. Серые, с зелёным отливом, и в них был не страх, а что-то давно знакомое. Сочувствие, наверное. Или понимание.

— Я и не боюсь, — произнесла она усмехнувшись. — У меня в этом году умер муж. И отец. И кредиторы звонят каждую неделю. Если ты меня убьёшь, я даже благодарна буду. Снимешь с меня всю заботу, а если изнасилуешь перед этим, так вообще будет сказка.

Она улыбнулась, но улыбка вышла кривоватой, и я понял, что она шутит идя по побльным моментам её жизни.