Мой кошмарный роман (СИ) - Паршуткина Надежда - Страница 33

Дана побелела как полотно. Краска схлынула с её лица полностью, оставив лишь белую маску, на которой ярко горели безумные глаза.

— Дед… — прошептала она. — Нет… Ты не можешь… Я твоя внучка… Ты не можешь просто…

— Могу, — старик отвернулся, не в силах больше смотреть на неё. — И должен. Ты сама выбрала свою судьбу. Сама подписала себе приговор. Прощай, Дана.

Отец кивнул и обвёл взглядом судей.

— Суд удаляется на совещание.

Старейшины поднялись и ушли в боковую комнату. Совещались они недолго. Все и так всё понимали. Такие преступления не требуют долгих обсуждений.

Когда они вернулись на свои места, верховный судья — древний дракон с золотой чешуёй на висках, помнящий ещё моего прапрадеда — поднялся и провозгласил. Голос его звучал как погребальный звон.

— Именем кланов и древних законов, Дана из рода Лунных Теней признаётся виновной в покушении на Истинную наследника престола, в организации заговора с целью убийства, в использовании магии для проникновения в иные миры с целью нанесения вреда. Приговор — смертная казнь. Покушение на Истинную не прощается. Никогда.

Дана закричала. Это был не крик — вой раненого зверя, полный отчаяния, ненависти и безумия. Её схватили, поволокли к выходу, а она всё кричала и вырывалась, царапала стражников, пыталась вырваться. Её крики эхом отражались от высоких сводов, множились, преследовали.

А потом тяжёлые дубовые двери зала захлопнулись за ней, отсекая звук. В зале повисла тишина. Тяжёлая, давящая, гнетущая.

Я подошел к Маше и почувствовал, как дрожат её руки. Не от страха — от напряжения, пережитых эмоций. Я обнял её, прижал к себе, укрывая от всех этих взглядов, от всей этой тяжести.

— Всё кончено, — прошептал я ей в волосы. — Теперь всё кончено. Навсегда.

— Она правда умрёт? — спросила Маша тихо, почти неслышно. В её голосе не было злорадства, не было удовлетворения. Только усталость и какая-то светлая грусть.

— Да, — ответил я. — По нашим законам — да. И я не собираюсь её жалеть. Она пыталась убить тебя. Дважды. Она заслужила свою участь.

Маша ничего не сказала, только прижалась ко мне крепче. Я чувствовал, как бьётся её сердце — быстро, но ровно. Она справлялась. Моя сильная девочка.

Отец подошёл к нам, положил тяжёлую руку мне на плечо. В его глазах я увидел гордость.

— Ты хорошо держался, сын. Достойно. Как подобает наследнику. — Он перевёл взгляд на Машу. — А ты, дочка, держалась ещё лучше. Я горжусь вами обоими.

Маша подняла голову и слабо улыбнулась. В её глазах блестели непролитые слёзы.

— Спасибо, ваше величество.

— Отец, — поправил он мягко, и в его голосе впервые за весь день прозвучало тепло. — Просто отец. Ты теперь часть нашей семьи. Называй меня так.

Мы вышли из зала под уважительными взглядами кланов. Лорды и леди расступались перед нами, кланялись, шептали слова поздравлений. Но я почти не слышал их. Я слышал только дыхание Маши, чувствовал только тепло её руки в своей.

Маша

После суда я чувствовала себя выжатой до дна. Буквально — как будто из меня вынули все эмоции, все чувства, все мысли, перемешали их в чудовищный коктейль и залили обратно, но теперь они пульсировали где-то под рёбрами тяжёлым, неприятным комом. Дана. Её крики. Её ненависть, выплёскивающаяся через край. И приговор.

Из-за меня убьют человека. Я понимала всё. Понимала, что она хотела меня убить. Что нанимала магов, подсылала убийц, запугивала цыганкой в моём мире. Что она опасна. Что по законам этого мира это единственно возможное наказание. Но всё равно — знать, что из-за тебя кто-то умрёт… Это было жутко. Это выворачивало наизнанку. Оставляло после себя липкое, гадкое чувство вины, с которым я не знала, что делать.

Я сидела в кресле у камина в нашей спальне. Сжимала в руках кружку с тёплым травяным отваром, который принесли служанки, и смотрела на огонь. Языки пламени танцевали, переплетались, бросали тёплые отсветы на стены, но внутри меня было холодно и пусто. Мысли крутились по замкнутому кругу, как белки в колесе — бесконечно, безостановочно, без надежды на остановку.

Игнат вошёл бесшумно. Я даже не слышала, как открылась дверь. Просто вдруг почувствовала его руки на своих плечах, его тепло за спиной. Он стоял так несколько секунд, молча, просто давая мне понять, что он рядом.

— Ты опять думаешь о ней, — сказал он тихо. Не спрашивал — утверждал.

— Не могу не думать, — призналась я, отставляя кружку на столик. — Из-за меня казнят человека, Игнат. Я понимаю, что она плохая. Понимаю, что она хотела меня убить. Понимаю всё, что ты мне говорил. Но всё равно… это тяжело. Это очень тяжело.

Он обошёл кресло, опустился передо мной на колени, взял мои руки в свои. Его пальцы были тёплыми, сильными, надёжными. Чёрные глаза смотрели с такой нежностью, что у меня защемило сердце и защипало в носу от подступивших слёз.

— Маша, послушай меня, — сказал он мягко, но твёрдо. — Ты не виновата в её выборе. Ты не заставляла её ненавидеть. Ты не приказывала ей нанимать убийц. Это всё сделала она сама. Своими руками. Своей волей. Своим решением. И приговор — тоже не твоя вина. Это закон. Она нарушила его, и теперь отвечает по нему. Так устроен наш мир.

— Я знаю, — прошептала я, и голос мой дрогнул. — Я всё это знаю, Игнат. Но легче не становится. Совсем не становится.

— Знаю, — он поднёс мои руки к губам, поцеловал сначала одну, потом другую, задерживаясь губами на костяшках, на запястье, там, где пульсировал наш золотой обруч. — Поэтому я сейчас сделаю всё, чтобы ты перестала думать. Хотя бы на эту ночь.

Он поднялся, потянул меня за собой. Кружка осталась на столике у камина, забытая, ненужная.

Он любил меня так, будто хотел стереть все плохие мысли одним касанием. Будто каждым прикосновением, каждым поцелуем, каждым вздохом вытаскивал из меня ту гадкую, липкую вину, что поселилась внутри.

Сначала просто держал в объятиях. Стоял, обняв меня со спины, прижимая к своей груди, уткнувшись носом в мои волосы. Его руки гладили мои плечи, спускались по рукам, снова поднимались. Он целовал меня в макушку, в висок, в закрытые глаза. Его губы были тёплыми, нежными, и я постепенно расслаблялась в его руках, чувствуя, как напряжение уходит куда-то вниз, в пол, растворяется, тает, исчезает.

— Я здесь, — шептал он мне в волосы. — Я рядом. Ты не одна. Ты никогда не будешь одна.

Потом его поцелуи стали смелее. Он развернул меня к себе, приподнял моё лицо за подбородок и поцеловал в губы. Медленно, глубоко, смакуя. Его язык касался моего, дразнил, заставлял забыть, где я, кто я, что было сегодня днём. Его руки скользили по моей спине, по плечам, по талии, стягивая с меня тонкую ткань домашнего платья, путаясь в завязках.

Я отвечала ему. Рвалась к нему, вжималась в его тело всем своим существом, искала его губы снова и снова, не могла насытиться. Мои пальцы путались в его чёрных волосах, гладили шею, царапали плечи через тонкую ткань рубашки. Я хотела чувствовать его. Всюду. Каждой клеточкой.

Он подхватил меня на руки и отнёс на кровать. На эти мягкие меха, которые уже стали для меня родными, пахнущие им и нами. Уложил бережно, как самое хрупкое сокровище. Навис сверху, опираясь на локти, и разглядывал меня так, будто я была самым прекрасным творением во всех мирах, во всех вселенных, во всех реальностях.

В его чёрных глазах горел огонь. Не тот дикий, собственнический, который я видела в ночи ревности. А тёплый, домашний, уютный. Огонь любви. Огонь нежности. Огонь, в котором хотелось сгореть дотла и возродиться заново.

— Ты такая красивая, — прошептал он, и его голос сел от эмоций. — Самая красивая. Моя!

Он целовал мою шею. Медленно, нежно, касаясь губами того места, где билась жилка. Целовал ключицы, спускался ниже, к груди. Каждое прикосновение его губ зажигало под кожей крошечные искры. Они разбегались по телу, собирались где-то внизу живота в тугой, сладкий узел, заставляли выгибаться, искать его, тянуться к нему.