Мой кошмарный роман (СИ) - Паршуткина Надежда - Страница 15

— Ты прекрасна, — прошептал он хрипло. Это прозвучало не как комплимент, а как констатация неоспоримой, священной истины.

Потом он сбросил с себя свою простую тунику одним движением. И я впервые увидела его полностью, без спешки, без паники, при ярком свете. Он был… скульптурой. Высеченной из мрамора и ожившей. Каждый мускул был отточен, каждая линия — совершенна. Бледная кожа, по которой, как тонкие серебряные нити, тянулись едва заметные шрамы — молчаливые свидетельства другой, суровой жизни. Он снова приблизился, и теперь наша кожа соприкоснулась по длине тел. Я вздрогнула от контраста — моя кожа была прохладной, его — обжигающе горячей, будто внутри него горел тот самый драконий огонь.

Он не торопился. Его ладони, скользили по моим бокам, обрисовывая талию, поднимаясь к лопаткам, опускаясь к бёдрам. Будто запечатлевал в памяти каждую изгиб, каждую косточку. Его поцелуи, влажные и горячие, рассыпались по моей шее, опускались к ключицам, медленно, неумолимо спускались ниже… Каждое прикосновение было выверенным, продуманным, направленным не на то, чтобы взять, а на то, чтобы разжечь, растопить, довести до той грани, где страх превращается в желание. И у него это получалось. Я тонула в этих ощущениях, теряя нить реальности. Переставала понимать, где я, кто я. Существовали только его руки, его губы, его низкий, бархатный голос, шепчущий что-то на своём гортанном, непонятном языке прямо в мою кожу.

Когда он вошёл в меня, это не было вторжением. Это было возвращением. Глубоким, полным, щемяще-прекрасным соединением, от которого у меня перехватило дыхание, а он замер на мгновение, прижавшись лбом к моему плечу, словно и сам был потрясён до глубины души этой простой и вечной правдой. Он начал двигаться. Медленно. Невероятно глубоко. С таким болезненным, почти нечеловеческим самообладанием, что было ясно — он боится причинить малейший дискомфорт, напугать, сломать хрупкое волшебство этого момента. Каждый толчок был обставлен нежностью, каждое отступление — лаской. Это был не просто секс. Это был какой-то древний, прекрасный, бесконечно значимый ритуал.

Я перестала думать. Перестала сопротивляться. Мои руки сами обвились вокруг его мощной шеи, пальцы впились в чёрные, как смоль, волосы. Моё тело начало отвечать ему, подстраиваться под его неторопливый, властный ритм, искать и находить свои собственные очаги наслаждения. Он почувствовал это, и в его движениях, всё ещё сдержанных, появилась первая, дикая нота радости, торжества. Он шептал моё имя, целовал влажную кожу на виске, наше дыхание сплелось в единый, прерывистый, учащённый стон.

А когда волна накрыла меня, это было не ослепительной, краткой вспышкой, как в прошлый раз. Это было долгим, нарастающим из самых глубин, сладким сиянием. Оно разливалось по жилам, выжигая всё лишнее, оставляя только ощущение абсолютной, пугающей правильности происходящего. Я закричала, но крик был тихим, сдавленным, и он поймал его своими губами, вобрал в себя. Его собственное завершение было тихим, сокрушённым стоном, последним, глубоким толчком, в котором была вся его мощь, и тем, как он прижал меня к себе так крепко, будто хотел вобрать в свою плоть, спрятать от любого взгляда, любой угрозы.

Потом мы лежали. Сплетённые. Запутанные. Слушая, как наши сердца, сначала бешено колотившиеся, постепенно успокаиваются, находя общий, ленивый ритм. Он не отпускал. Его руки всё так же держали меня. А я… я обнаружила, что не хочу, чтобы он отпускал. Он целовал мои растрёпанные волосы, шептал что-то, а я, уткнувшись лицом в впадину между его ключиц, вдыхала его запах — дыма костра, холодного камня, чего-то дикого, древнего и бесконечно родного. В этот миг я с ужасной, бесповоротной ясностью поняла: бежать уже поздно. Он опутал меня не только магией судьбы. Он опутал меня чувствами. Запутал так, что уже не понять, где кончается навязанное заклятье и начинается что-то своё, настоящее. И самое страшное было в том, что какая-то часть меня — тёмная, иррациональная, жаждущая — уже и не хотела распутывать этот узел. Хотела лишь одного — остаться в нём навсегда.

Игнат

Я погрузился в параллельную вселенную, которая существовала параллельно с моей официальной жизнью, но была в тысячу раз реальнее. Эта вселенная состояла из одного-единственного созвездия — она и я. Весь остальной мир — шумные советы в Тронном зале, бесконечные свитки с отчётами о рудниках и урожаях, просители с их мелкими интригами, даже приготовления к моей собственной коронации — всё это превратилось в размытый, невнятный шум. Словно я смотрел на жизнь через толстое, мутное стекло. Единственное, что имело значение, что пробивалось сквозь эту пелену с ослепительной ясностью, — это отсчёт времени. Часов. Минут. До той поры, когда в её далёком, хрупком мире наступит ночь.

Я жил в ожидании. Всё моё существо было напряжено, как тетива, готовясь к тому единственному моменту, когда воздух в моей спальне начнёт вибрировать, сгущаться, наполняясь запахом снега, чернил и её кожи, и тогда она появится. Не видение, не сон. Она. Маша. Плоть и кровь, которую можно обнять, к которой можно прижаться, чьё дыхание можно услышать у своего уха. Каждая ночь была спасением. Каждое её появление — чудом, которое я, циничный наследник драконьего престола, ждал с трепетом юнца.

Я строил для неё будущее. В буквальном смысле. В скальной породе, к востоку от моих покоев, каменотёсы под моим личным наблюдением вырубали комнату. Не тронный зал, не будуар для официальной супруги. Убежище. Место, где она сможет укрыться, если моя реальность, полная магии, долга и древних законов, покажется ей чересчур гнетущей. Я приказал пробить огромное, арочное окно, обращённое строго на восток — туда, откуда в её мире встаёт солнце. Пусть её будит родной свет. Резчики по камню дни и ночи трудились над стенами, воссоздавая по моим смутным описаниям причудливые цветы, которые она иногда упоминала во сне. Портнихи из клана Паутинных Сестёр, чьи пальцы ткут не ткань, а саму материю грёз, работали без отдыха. Лунный шёлк, холодный и переливчатый. Ткань, сплетённая из тумана, поднятого с вершин Ледяных Хребтов. Мягчайшая кожа, окрашенная в цвета, что сводили с ума: алый, как тот кусок шерсти, что она называла «шарфом»; белоснежный; зелёный. Я заказывал десятки платьев, представляя, как она будет двигаться в них по моим залам, рассеивая их вековую тяжесть одним своим присутствием. От этих мыслей в груди возникало странное, тёплое и щемящее чувство — смесь гордости за будущую королеву и мучительного нетерпения.

Я вёл обратный отсчёт до полнолуния. На календаре, я вычёркивал дни. Каждый прожитый без неё день был похож на камень, привязанный к ногам. Медленно шёл по дну, а время растягивалось, становясь вязким и безвоздушным. Единственным глотком кислорода были те несколько часов, когда она была рядом. Поэтому я возненавидел рассветы. Возненавидел те предательские, бледно-золотые щупальца, что пробивались сквозь витраж моего окна. Они были не светом надежды, а сигналом к казни. Сначала её контуры начинали мерцать, терять плотность. Я бросался к ней, протягивал руки, пытаясь удержать, но мои пальцы проходили сквозь неё, как сквозь струйку дыма. Потом она таяла. Полностью. Оставляя после себя лишь аромат и леденящую пустоту в самом центре комнаты. Каждый раз в этот миг внутри меня что-то ломалось. Не дракон — он ревел от ярости и боли. Ломался я. Казалось, вместе с её исчезновением у меня вырывают кусок души, оставляя сырую, ноющую рану.

И тогда начинался новый круг ада. Где она? Что с ней в том мире, где нет магии, где всё хрупко и смертно? В безопасности ли? Не тоскует ли? Здорова ли? Я, тот, чьё слово скоро станет законом для тысяч, падал на колени в темноте опустевшей спальни. Я не молился богам клана — суровым и требовательным. Я шептал в пустоту, обращаясь ко всем силам, какие только мог вообразить, к самой ткани мироздания: «Храните её. Оберегайте. Пусть ни одна тень не коснётся её. Я отдам всё. Власть, богатства, вековую жизнь. Всё, что у меня есть. Только пусть с ней всё будет хорошо».