Мой кошмарный роман (СИ) - Паршуткина Надежда - Страница 10

Но тело, измученное переживаниями и бессонными ночами, предало меня. Усталость навалилась свинцовой пеленой, и я провалилась в сон не как в отдых, а как в глубокий, беззвёздный колодец.

Одно мгновение — темнота маминой спальни, запах нафталина и яблок, следующее — я стою на мягком, темном паласе в его комнате. Теплый, живой свет свечей в железных бра озарял знакомые каменные стены, но воздух был иным — густым, наэлектризованным, словно после грозы. Он звенел тишиной, но тишиной особой, взрывной, наполненной эхом только что отгремевших слов.

Он стоял спиной ко мне, в центре комнаты, плечи напряжены. Он был не один. И он был… не только человек.

Его спина, обнаженная до линии бедер, была не просто мускулистой. От лопаток, из, казалось бы, самой плоти, раскрывались крылья. Огромные, кожистые, как у исполинской летучей мыши или дракона из древних легенд. Их темная, почти черная перепонка, пронизанная тончайшей паутиной жилок, поглощала свет, и только на изломах, где она натягивалась над костяными «пальцами», отливала зловещим бордовым и сизым, словно запекшаяся кровь или воронья сталь. Они были одновременно хрупкими, как пергамент, и излучали невероятную, сокрушительную мощь.

А в шаге от него, у массивной дубовой двери, застыла женщина. Она была высока и царственна. Огненные, медно-рыжие волосы, вьющиеся и живые, как пламя, струились по ее спине тяжелым каскадом почти до самых икр. Лицо — совершенное и ледяное от ярости. Ровный лоб, высокие скулы, тонкий, гордый нос. Но губы, полные и красивые, были сжаты в тонкую, белую от гнева ниточку, а глаза… Боги, ее глаза. Они вспыхивали ярким, ядовито-изумрудным светом, метали молнии, в которых читалась не просто злость, а глубокая, сокрушительная боль и оскорбление. Она была одета в нечто струящееся, цвета хвойной темноты и лесного тумана, и платье это, казалось, шелестело листьями даже в неподвижности.

Она меня не видела. Весь ее испепеляющий взгляд был прикован к нему.

Ее взгляд, полный такого презрения, что им можно было резать камень, скользнул по его крыльям, по напряженным мышцам спины, будто видя в них не силу, а падение, предательство.

— Я никогда тебе этого не прощу, — выдохнула она. Голос был низким, мелодичным, но каждый слог звучал отточено и холодно, как лезвие, опускаемое на наковальню. — Никогда.

Она вышла. Дверь захлопнулась с грохотом.

Он не шелохнулся. Стоял, опустив голову, мощные крылья слегка вздрагивали на самых кончиках, выдавая внутреннюю бурю. В комнате повисла гнетущая, звенящая тишина, которую лишь подчеркивало потрескивание воска в свечах. Мне стало невыносимо неловко. Я вторглась в самое сердце чужой драмы, в самую свежую, кровоточащую рану.

— Извини… — мой голос прозвучал тихим, чужеродным шепотом в этой каменной гробнице. — Что помешала.

Он вздрогнул всем телом, будто его ударили током. Крылья инстинктивно, со свистящим звуком натягивающейся кожи, сомкнулись, прижались к спине, и он резко, почти опасливо, обернулся.

— Боги! Маша! — в его восклицании смешался неподдельный шок, растерянность и что-то неуловимое, тревожное. — Как давно ты тут? — бросил он вопрос, но даже не дожидаясь ответа, взгляд его затуманился, будто он прислушался к чему-то внутри. — Хотя… недавно. Сразу после всплеска. После того, как она… Черт!

Он выглядел разбитым. На его обычно непроницаемом лице читалась усталость до мозга костей и тяжелая, давящая вина. От этого у меня в груди сжалось что-то теплое и колючее одновременно.

— Я правда не хотела всего этого, — выдохнула я, глядя на ту дверь, за которой растворилась та совершенная, яростная тень. — Ты верни ее. Беги, догони. Я… я все ей объясню. Скажу, что это была случайность, глупая девчоночья шалость, что я здесь — ошибка, что я не хотела врываться в вашу жизнь.

— Маша, — он произнес мое имя не так, как раньше — не властно, не гневно, а с какой-то усталой, беззащитной нежностью, и сделал шаг ко мне.

В этот момент луч света от свечи упал на его обнаженную грудь. Чуть левее сердца, на бледной, гладкой коже, алел четкий, бесстыдный отпечаток. След от губ. Яркий, сочный, красно-вишневый, как спелая ягода, раздавленная на снегу. Знак только что случившейся близости.

Внутри у меня все оборвалось и провалилось в ледяную пустоту. Старуха твердила: « жена». А здесь, в его мире, в его реальной, осязаемой жизни — другая. Та, что имеет право оставлять такие метки. Та, чья боль была такой настоящей, такой огненной и оправданной.

— Скажи, — мой собственный голос донесся до меня со стороны, плоский, безжизненный, — как сделать так, чтобы я больше тебе не снилась? Ведь не спать… не спать я не могу вечно.

Он нахмурился, его темные, почти черные брови сошлись в строгую, озабоченную складку.

— Ты что? Конечно, спи. Зачем такие мысли? Ты все не так поняла, — он сделал еще шаг, и его сложенные крылья за спиной непроизвольно шевельнулись, нарушая равновесие воздуха в комнате. — Я могу все объяснить. Давай просто поговорим.

«Объяснить?» — мысль пронеслась с горькой иронией. Объяснить что? Что у него есть она, живая, страстная, прекрасная в своем гневе, а я — лишь призрак, наваждение, магическая цепь на шее, которую нельзя сбросить? — Не надо, — я отступила, чувствуя за спиной шершавую прохладу камня. — Беги за ней. Она… она явно лучше. Правильнее. Настоящая.

— Маша, прекрати! — в его голосе вновь блеснула сталь, но теперь она была хрупкой, надтреснутой болью. Он сделал решительный шаг, его рука потянулась ко мне, пальцы искали мои. — Не уходи. Выслушай меня. Пожалуйста!

Но я не хотела слушать. Я не хотела видеть этот алеющий след на его коже, эти величественные, чуждые крылья, эту комнату — свидетельницу его другой жизни. Я хотела только одного: проснуться. Вернуться в свою простую, пусть и скучную, реальность, где нет магии, нет крылатых мужчин и нет чувства, что ты разрушила что-то важное, даже не желая того.

Я ущипнула себя за руку. Сильно. Боль пронзила нерв, но мир не дрогнул. Тогда я вцепилась ногтями в нежную кожу внутренней стороны предплечья и рванула на себя, с такой силой, что в глазах потемнело и в висках застучало. Боль была острой, тошнотворной, реальной.

— Маша, нет! — его крик прозвучал не как приказ, а как отчаянная, испуганная мольба.

Мир вокруг поплыл. Каменные стены заволокло серой дымкой, свет свечей растянулся в длинные, дрожащие полосы. Его фигура, его испуганное лицо, темный контур сомкнутых крыльев — все смешалось, завертелось и стало проваливаться в быстро темнеющую воронку.

Я дернулась всем телом, как от удара током, и открыла глаза. Глухая, густая тишина маминой спальни. Плотная темень за окном, сквозь которую едва проступал силуэт спящего сада. Я лежала, судорожно прижимая к груди руку. Под пальцами, на влажной от пота коже, я нащупала четыре глубоких, огненных борозды — отпечатки собственных ногтей. Они горели, пульсируя болью, и эта боль была якорем, самым желанным и горьким доказательством: я здесь. Одна. В своей кровати.

А в ушах, сквозь звон тишины, все еще отдавалось эхо его крика, заглушенного и искаженного, словно доносившегося со дна глубокого колодца: «Маша, нет!»

Я перевернулась на бок, уткнулась лицом в прохладную наволочку и зажмурилась изо всех сил, но теперь сомкнуть веки было страшнее, чем держать их открытыми. Что, если он снова там, за тонкой пленкой сна? Что, если та девушка с изумрудными глазами и огненными волосами ждет его за той самой дверью, и в ее взгляде уже нет ярости, только ледяное, окончательное разочарование? И что я ему наговорила? «Она лучше».

Самое страшное, самое непростительное заключалось в том, что, глядя на нее, в этом не было ни капли сомнения. Она была созданием его мира — сильным, яростным, прекрасным. А я — всего лишь случайный, неуместный сбой. Ошибка, которая теперь навсегда вписана в серебряные розы на моем запястье.

Игнат

Солнце заката лилось через высокое витражное окно, окрашивая каменные плиты пола в кроваво-золотые пятна. Я сидел в кресле напротив отца, откинувшись на спинку, но внутри будучи напряженным, как тетива. Его слова, как жернова, медленно и неумолимо перемалывали моё сопротивление.