Жена офицера. Цена его чести (СИ) - Ви Чарли - Страница 20

Садик Стёпа не любил, но мужественно сжал кулачки, развернулся и пошёл в группу, будто понимал или чувствовал, что сегодня мне нужна его поддержка.

Дорога до женской консультации в городской больнице казалась бесконечной. Я смотрела в окно маршрутки, но не видела улиц. Перед глазами стояли две роковые полоски. И его лицо. То смеющееся – из прошлого. То замкнутое, как в последний день перед его отъездом. То, бледное, под кислородной маской – из больничного палаты. Теперь между нами навсегда будет эта новая, незримая нить. И он не должен был о ней узнать. Никогда. Это было моё твёрдое, выстраданное за бессонную ночь решение. Этот ребёнок – только мой. Мой крест, моя радость и моя тайна.

После того, как он связался с Мариной, я вообще не хотела, чтобы Архип касался хоть каким-то боком нас. И если сейчас я ещё пользовалась его деньгами и картой, которую он оставил мне, то в будущем я хотела все деньги кидать на вклад для Стёпы. Чтобы копилось ему на учёбу. Брать на себя деньги Архипа я не хотела. Мы с малышом проживём и без этого. Кто знает, на сколько ещё хватит доброты Архипа. Если Марина ему напоёт в уши, что эти деньги должны идти в семью, то наше финансирование могло закончиться в любой момент.

Я прекрасно знала реальность. Историй про то, как отец скрывается от алиментов, хватало. Каждая вторая разведённая моя знакомая жаловалась на копейки, которые поступали в качестве алиментов. А уж как умели доблестные отцы ловко уходить от них, можно было бы слагать легенды. Специально работали неофициально. Или вообще не работали. Да прежний Архип, которого я знала, был не такой. Но он раньше и не изменял. И как показала жизнь люди меняются как в лучшую сторону, так и в худшую. А для себя я уже давно уяснила лучше не питать надежд и иллюзий по отношению к людям, тогда реже будешь разочаровываться.

Так, погруженная в мысли, я и зашла в больницу, подошла к гардеробу, расстёгивая на ходу молнию.

Я не смотрела по сторонам. Сделала шаг назад, чтобы пропустить женщину, и налетела на кого-то твёрдого и высокого.

– Осторожно, – голос прозвучал прямо над ухом. Низкий, ровный, тот самый. Сердце не ёкнуло – оно замерло.

Я резко шагнула назад и подняла голову.

Архип.

Он стоял передо мной и был таким же, как полгода назад. Ни худобы на лице, ни скованности в движениях. Ничего не выдавало его, что он был ранен два месяца назад, похудел. Те же плечи, заполнявшие пространство, тот же жёсткий взгляд карих глаз. На нём была обычная гражданская одежда – тёмные джинсы, чёрная водолазка, сверху распахнутая дублёнка. Ни повязок, ни трости.

И всё же лицо стало другим. Скулы немного заострились, выглядели, будто были высечены из гранита.

Мы замерли, разделённые полуметром скользкого линолеума. Гул голосов, шуршание верхней одежды, шаги – всё исчезло. Остались только мы двое и гробовая тишина.

Он нарушил её первым. Его взгляд, быстрый, оценивающий, прошёлся по мне: по лицу без макияжа, по фигуре в простом свитере и джинсах, по рукам, вцепившимся в ремешок сумки. – Надя, – выдохнул он, будто не верил, что это я.

Я не ответила. Только сжала губы.

– Ты… что ты здесь делаешь? – спросил он тихо. Его взгляд снова метнулся по мне, ища признаки болезни.

Паника сжала горло: «Он догадается. Узи. Беременность». Меня бросило в жар.

Нет, не догадается, если сама себя не выдашь, – тут же одёрнула себя. – Прохожу обследование, – выдавила я. – Обычная диспансеризация.

Он кивнул. Его взгляд впился в мои глаза, не отпуская меня ни на секунду. – Как Стёпа? – спросил он тихо. Этот вопрос мгновенно заставил меня ощетиниться. – Хорошо, – отрезала я. – У нас с ним всё отлично. – Я рад, – он будто не услышал моего тона. – И я хотел бы увидеться с сыном.

Я резко выдохнула, чувствуя, как сжатые кулаки дрожат в карманах куртки.

– Я два дня назад приехал, – продолжил он, не дожидаясь моего ответа. – У Артёма остановился. Он говорит, ты никому адрес даже свой не даёшь. Ты что, боишься, что я приеду?

Он, как всегда, спросил в лоб, без хождения вокруг да около. – Не тебя, – выпалила я, и горечь поднялась комом в горле. – А твоей потаскушки. Ещё не дай бог, припрётся в гости, хвастаться вашей радостью о пополнении. Мозгов у неё хватит. Если додумалась позвонить, то и в гости заявиться может. Я уже ничему не удивляюсь в этом мире.

Я видела, как его лицо стало каменным. Глаза сузились. Он опустил взгляд, как бы собираясь с мыслями, а потом снова поднял его на меня. – Я уверен, это не мой ребёнок, – произнёс он чётко, чтобы каждое слово врезалось в моё сознание.

Я скрестила руки на груди, инстинктивно защищая себя – Знаешь, что, Брагин? Мне абсолютно всё равно, твой он или нет. Ты на неё залез. И это уже факт. Неопровержимый. И знаешь что? Я даже рада, что ты приехал. Значит, нас наконец-то разведут. И ты официально сможешь заботиться о своём новом… семействе. А мы с сыном отлично проживём без тебя.

Я произнесла это с ледяным спокойствием, которое стоило мне невероятных усилий. Внутри всё было напряжённо, дрожало, крик рвался наружу. Но я стояла прямо, глядя ему в глаза.

Он не дрогнул. Только губы его слегка побелели от напряжения. Казалось, он сейчас что-то скажет, но он лишь резко, почти грубо, провёл ладонью по лицу, будто стирая усталость. – Разведут, – повторил он без интонации. Потом кивнул, коротко, будто ставя точку в каком-то внутреннем споре. – Ладно. Разведут. Суд через неделю. Придёшь?

– Приду, – ответила я также коротко. – Чтобы поставить подпись и навсегда вычеркнуть тебя из своей жизни.

(Архип)

Надя. Не видел её уже… да, чёрт, со времён того прокля́того дня, как уехал. А ощущение будто десятилетия прошли. Или всё те же полгода, но прожитые в аду.

Она стояла передо мной. И вроде та же. И уже – совершенно другая. Изменилась не внешне – лицо то же, рыжие волосы, упрямый подбородок. Но внутри, в самой сердцевине, будто что-то перековали. Взгляд стал другим. Он смотрит не просто с ненавистью или обидой. Он смотрит будто на незнакомца. На помеху. На досадную формальность, которую нужно поскорее убрать с дороги. А я… я не могу насмотреться. Впитываю каждую чёрточку, каждое движение брови.

Красивая стала. Похорошела. Это заметно даже сквозь эту мешковатую, нелепую кофту, в которую она пытается спрятаться. Щёки не такие впалые, как на той последней фотографии от Артёма. Кожа светлее. Глаза… даже блестят, как со мной не блестели. В них теперь жёсткость, раньше не было.

Без меня похорошела.

Мысль впивается в мозг когтями. Горькая, едкая.

Или… Может, кого нашла? Недаром же прячется от всех, адрес скрывает. Не хочет, чтобы кто-то знал про её нового ухажёра. Чтобы он не столкнулся со мной. Чтобы я не испортил ей эту новую, налаженную жизнь.

Жар. Он поднимается из самой глубины живота, охватывает всю грудь, сжимает горло. Рана под рёбрами ноет в такт сердцебиению. Я даже не могу представить её с другим. Не могу и всё.

Картинка не складывается. Она – моя. Моя жена. До сих пор, по этим дурацким бумагам, она – моя. А в мыслях, в самых тёмных и невыносимых уголках памяти – она навсегда та девчонка, которая смеялась, запрокинув голову, и целовала меня в щёку, когда я приносил первые, дурацкие, заработанные на разгрузке вагонов деньги.

А теперь она смотрит на меня, как на прокажённого. И говорит, что живёт прекрасно без меня.

Я, пока лежал в госпитале, представлял себе, как приеду и всё объясню ей. Приведу железобетонные доказательства, что ребёнок не мой. Расскажу, что с Мариной уже всё кончено. Нет у нас с ней никакой семьи и быть не может.

Но вот Надя передо мной, и я понимаю, что всё без толку. Она не поверит. Она уже не верит.

– Знаешь, что, Брагин? Мне абсолютно всё равно, твой он или нет. Ты на неё залез. И это уже факт. Неопровержимый. И знаешь что? Я даже рада, что ты приехал. Значит, нас наконец-то разведут. И ты официально сможешь заботиться о своём новом… семействе. А мы с сыном отлично проживём без тебя.