Жена офицера. Цена его чести (СИ) - Ви Чарли - Страница 2

Лицо Архипа исказилось. Брови грозно сдвинулись в одну линию, между ними залегла глубокая складка, желваки на скулах заиграли, сжимаясь и разжимаясь.

Он резко шагнул вперёд и грубо выхватил у меня телефон, его пальцы на мгновение сомкнулись на моём запястье, больно.

– Пошла на хуй! – прорычал он в трубку таким низким, хриплым тоном, каким, должно быть, командовал в бою. Без эмоций, только холодная, уничтожающая ярость. Отключил звонок и сунул его себе в карман брюк.

Наступила оглушительная тишина, нарушаемая лишь моим прерывистым, сдавленным дыханием и гулким стуком крови в висках.

– Что... что это было, Архип? – голос мой дрожал, но я изо всех сил пыталась держаться, выпрямив спину. – Объясни мне. Сейчас же. Кто она?

– Никто, – он прошипел, сжав губы в тонкую белую полоску, он смотрел мне в глаза диким взглядом, за которым я не узнавал своего мужа. – Просто не обращай внимания.

– Не обращать внимания? – я повысила голос, в нём зазвучали истеричные нотки, которые я и сама ненавидела. – Архип, кто эта женщина, которая звонит твоей жене и шлёт мне фото, где ты... где ты с ней... голый! Кто она?

– Не ори! – он резко одёрнул меня, бросая тревожный взгляд на закрытую дверь в дом. – Услышат! Гости! Потом поговорим! Не сейчас!

Он развернулся и, отшвырнув ногой дверь, ведущую на улицу, вышел в холодную ноябрьскую темноту. Дверь с грохотом захлопнулась, и я почувствовала, как дрогнули стены.

Я осталась одна в полумраке сеней. Руки бессильно повисли вдоль тела, как плети. Ноги вдруг стали ватными, подкосились, и я медленно, как в тяжёлом сне, сползла по грубой, шершавой деревянной стене на холодный пол.

И что теперь? Что дальше делать? Я пока не знала.

Я сидела на холодном полу в сенях, прижавшись лбом к шершавым, прохладным доскам стены. Внутри была пустота, такая огромная, что, казалось, она вот-вот проглотит меня целиком. Слёз не было – только оглушительный звон в ушах и ледяное оцепенение во всём теле.

Внезапно дверь распахнулась, впустив яркий свет и звонкий голосок племяшки. – Тётя Надя! Ты тут? Стёпа плачет, не успокоить не можем!

Я резко подняла голову. Племянница, восьмилетняя Лиза, смотрела на меня круглыми глазами, полными детской тревоги. Мой сын. Плачет.

Инстинкт оказался сильнее всей боли. Я заставила себя встать, отряхнула ладони о платье, провела рукой по лицу, смахивая несуществующие слёзы. – Иду, – голос прозвучал немного хрипло. – Просто... вышла подышать.

Я вошла в дом, надела привычную маску благополучия. Шум, смех, музыка – всё это обрушилось на меня, но теперь казалось фальшивым и далёким. В зале, залитый слезами, стоял мой Стёпа. Он упал, ударился коленкой, и теперь его маленькое личико было искажено обидой.

– Мамочка... – плакал он, протягивая ко мне ручки.

Я подхватила его, прижала к себе, уткнулась носом в его шелковистые волосы. Его тёплое, мягкое тельце стало моим якорем в этом внезапно перевернувшемся мире. – Ничего, солнышко, ничего страшного, – шептала я, качая его на руках. – Вот, смотри, уже не болит.

Я улыбалась. Я говорила что-то смешное племянницам. Я даже рассмеялась вместе со всеми за столом, когда шутил его брат. Я отрезала всем по куску пирога, разливала чай. Я была образцовой хозяйкой, любящей матерью и счастливой женой, вернувшегося героя. Никто не должен был увидеть мою боль. Никто.

Каждая минута тянулась как час. Смех гостей резал слух, их заботливые взгляды – жгли. Я ловила на себе взгляд Архипа – тяжёлый, полный мрачного ожидания. Он почти не говорил, сидел, уставившись в свою тарелку, и лишь изредка вставлял односложные реплики.

Наконец, мучительный вечер подошёл к концу. Поцелуи, объятия, обещания созвониться. Дверь закрылась за последним гостем. В доме воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь ровным дыханием Стёпы, уснувшего у меня на руках.

Архип сидел за опустевшим столом, уставившись в телевизор на стене. В его прямой спине читалась несгибаемая воля, вот только почему-то она прогнулась перед чьей-то женской юбкой. Это было больно.

Я медленно подошла к столу, не выпуская сына из объятий. Его сонное дыхание было единственным, что согревало лёд внутри меня.

Тишина становилась невыносимой.

– Ну, – прошептала я. – Теперь, когда все ушли... теперь ты можешь мне всё объяснить?

Я смотрела на него, ожидая оправданий, лжи, может, даже мольбы. Но он медленно поднял на меня взгляд, и в его глазах не было ни раскаяния, ни злобы. Только усталость.

– А нечего здесь объяснять, – ответил он. – Сама всё видела.

Он поднялся из-за стола, подошёл ко мне и попытался взять Стёпу на руки. Но я не отдала.

– Не смей его трогать, – прошипела я.

– С ума не сходи. Успокойся. Было и прошло. Дай сюда сына.

Он потянул сына ещё сильнее, и мне пришлось его выпустить, чтобы не сделать ему больно.

– Архип! И это всё, что ты можешь мне сказать.

Я не могла поверить в то, что слышала. «Было и прошло». Эти слова были такие чудовищные в своей простоте. Он взял Стёпу на руки, и сын, потревоженный, кряхтя, прижался к его плечу, во сне чувствуя родную опору.

– Архип, – голос мой сорвался, превратившись в шёпот, полный недоумения и нарастающей ярости. – И это всё? «Было и прошло»? Ты обманывал меня все эти месяцы, пока я тут одна с ребёнком была, пока боялась за тебя каждую секунду! А эта... эта стерва звонит мне в мой же дом и... Ты даже извиниться не собираешься?

Он, не глядя на меня, понёс сына в его комнату. Я шла за ним по пятам, как тень, сжав кулаки.

Уложил Стёпу в кроватку и поправил одеяло. Его движения были такими же нежными, какими были всегда с сыном. Эта обыденность сводила с ума.

Он вышел из детской и прошёл на кухню, к раковине, налил себе стакан воды и выпил залпом. Стоял ко мне спиной. Его широкая, знакомая до боли спина, за которую я всегда могла спрятаться от всех бед. Теперь она казалась мне каменной стеной, возведённой между нами.

– Архип!

– Что ты хочешь услышать? Что я виноват? Ну, виноват. Что я сволочь? Согласен. Что я тебя предал? Предал. Ты теперь всё знаешь. Какой смысл в этих разговорах? – бросил он через плечо.

– Какой смысл? – я повторила, у меня вырвался нервный смешок. – Ты серьёзно? А наш брак? А наша семья? Что, по-твоему, теперь будет? Ты сказал «виноват» и всё на этом закончилось? Я должна просто забыть?

Он, наконец, повернулся. Его лицо было маской. Ни боли, ни сожаления. Лишь бесстрастное командирское спокойствие, которое появлялось у него в самые кризисные моменты.

– Нет, – коротко бросил он. – Не должна. Ты можешь делать что угодно. Кричать. Плакать. Уйти. Даже подать на развод. Но у меня осталось десять дней отпуска. И если ты сделаешь вид, что ничего не видела, и тогда мы проведём эти дни, как семья. спокойно и тихо. Решай. Но я не буду ползать перед тобой на коленях и вымаливать прощение. Что было, то было. Я не могу это изменить.

Я смотрела на него и неожиданно поняла, что не знаю этого человека. Совсем не знаю. Он изменился за три года. Стал равнодушным и жёстким.

– Убирайся, – прошептала я. – Что? – Убирайся из моей спальни. Сегодня ты спишь на диване. Я не могу...спать с тобой, зная, что ты был с другой.

(Архип)

Тишина.

Она оглушала. После грохота «Градов» и вечного гула генераторов эта мирная, домашняя тишина давила на уши. Я лежал на диване, заложив руки за голову, и смотрел в потолок. В темноте проступали знакомые трещинки – я знал каждую. Этот дом, этот диван… но чувствовал себя чужим. Как будто провалился куда-то, откуда уже нет возврата.

«Идиот. Конченый идиот».

Мысль стучала в голове, давила на виски. Никаких оправданий.

Есть только факт: я предал Надю.

Единственную женщину, которая всегда ждала. Которая растила моего сына одна. Мой надёжный тыл. И я её подвёл.