История Ходжи Насреддина - Попов Михаил - Страница 5

Народу вокруг было полно.

Народ торговал, смотрел на товар, просто шлялся, работал носильщиком, подметальщиком, сидел на берегу арыков, стоял на берегу арыков, ковырялся в зубах после еды или цыкал зубом в ожидании оной.

Симург замер как вкопанный.

– Ах, вот оно что!

Ишак вздохнул: да, мол.

– Не можешь пройти мимо совершающейся несправедливости.

Собеседник кивнул.

– А что может быть несправедливей, чем богатей, избивающий ребенка?

Действительно, дородный жестянщик держал за ухо десятилетнего мальчишку и охаживал его хворостиной.

Мальчишка орал.

Начали собираться зеваки. Сейчас подойдут стражники.

– Уважаемый мастер казана и мангала, не кажется ли вам, что вы неправильно учите своего ученика ремеслу?

– Я сам знаю, как мне следует это делать, – отдувающийся от жары купчина смахнул пот со лба.

– А я бы просил тебя все же умерить свой пыл, как бы тебя не хватил удар на таком солнце.

– Кто ты такой, шайтан тебя побери, иди своей дорогой.

– Я не могу спокойно видеть, как почтенный человек надрывает свое здоровье на солнцепеке из-за какого-то неука.

Услышав такие речи, богатей удостоил Насреддина взглядом, но вид его богатею не понравился. Какой-то оборванец, что-то в его облике было несерьезное, эта короткая бородка, вальяжная посадка на ишаке…

– Чего тебе надо?

– Я считаю, что всякого человека следует учить тому ремеслу, к которому у него есть склонность.

– Какая такая нужна склонность, чтобы вовремя помыть миски и плошки в арыке?! – сердито спросил жестянщик, которого звали Мурад, или даже железный Мурад, за его стальной, негнущийся характер.

– Не скажи. Как нас учат мудрецы, если тебе дали вислоухую лошадь, сначала присмотрись, не дали ли тебе арабского скакуна.

– Что ты несешь!

– Я несу просвещение в народные массы, а ты мне мешаешь.

Мурад уже было собрался позвать стражников, ибо ему надоело измывательство этого мелкобородого, да и в толпе стали тихонько похихикивать.

– Давай сделаем так. Мне кажется, этот мальчик был рожден на свет умелым наездником.

– Ты говоришь ерунду. Он рожден в саманном развале в нищете и грязи, и его дело мыть плошки и миски.

Насреддин спрыгнул с ишака.

– К счастью, здесь мой Симург, он нам поможет.

– Как нам поможет твой ишак?

– Ты, судя по всему, был рожден для того, чтобы торговать казанами и мангалами.

– Почему бы и нет, клянусь Аллахом! – Громко и вызывающе сказал Мурад.

– Но в тебе нет и искорки от лихого всадника.

– Да за каким шайтаном мне нужна эта искорка?!

– Забирайся на моего Симурга и попробуй его сдвинуть с места. Я буду тебе помогать.

– Мальчишка убежит.

– А ты продолжай держать его за ухо.

Не без труда проделал описанную Насреддином операцию толстяк Мурад.

– Теперь ткни его пятками и езжай, – сказал Насреддин.

Мурад так и сделал, но ишак остался стоять на месте. И второй раз ткнул, и пятый – ничего. Ходжа Насреддин уперся в зад ишака, пытаясь, и весьма старательно, помочь жестянщику, – ничего.

– А теперь на него сядет мальчик, отпусти ушко, как он от тебя убежит? Давай, малыш, – сказал Насреддин.

И Симург припустил во всю прыть. Мурад кинулся было вслед за ним, но куда ему было с его полнотой поспеть за резвым ишачком.

– Где он?! – В ярости обернулся Мурад, но Насреддин уже растворился в хохочущей толпе.

Когда собравшиеся расходились от лавки жестянщика, кто-то произнес про себя, почти неслышно для окружающих, что случившаяся история сделала бы честь самому Ходже Насреддину, если бы только месяц назад его не казнили в Дамаске.

«Насреддин, Насреддин» – почти неощутимо зашелестело в толпе, и к вечеру того же дня уже весь Багдад знал: «Он вернулся!!!»

У каждого погонщика, у каждого каменотеса, у каждого водоноса появилась надежда, что в мире есть сила, которая встанет на его сторону в трудную минуту. А купцы и менялы удвоили охрану своих лавок, небезосновательно опасаясь, что появление погибшего обманщика не пойдет на пользу их торговле.

Конечно, все ожидания были преувеличены, и положительные, и отрицательные, Ходжа Насреддин был один и не мог оказаться сразу в нескольких местах Багдада, уж не говоря о том, чтобы проделать то же самое на территории других государств и городов, но «благая весть» выскользнула за ворота великого города и отправилась по караванным тропам к стенам других поселений, по тем же самым тропам, по которым недавно еще струился отравленный слух о том, что Ходжа Насреддин казнен.

То есть в тот момент, когда Симург подбежал к восточным воротам и остановился, поджидая хозяина, веселая новость уже давно покинула территорию столицы Гаруна аль Рашида.

– Ну, парень, как тебя зовут? – появился хозяин ишака и положил крепкую руку на плечо мальчика.

– Омар.

– У тебя есть родители?

– Они умерли от голода в кишлаке, там, – мальчик показал куда-то на север.

– Есть какие-нибудь родственники?

– Я не знаю.

– Ладно, поедем со мной.

– Куда?

– К одному хорошему человеку.

– Он не будет меня таскать за ухо?

– Ручаюсь, что не будет. Но перед дорогой нам надо перекусить. Мой друг отшельник, и живет не в Багдаде. Зайдем в харчевню.

Они выбрали одну из невзрачных забегаловок, что мостилась на пятачке в излучине ручья под фисташковыми деревьями, уже начавшими расцветать над мутноватыми желтыми водами небыстрого потока.

Симург сам встал к коновязи, привязанные кони и ишаки потеснились, и Симург пробрался к яслям. Насреддин и Омар вошли в дымное чадное помещение и устроились у стены, засаленной многочисленными спинами предыдущих едоков. Тут же получили по миске бараньей похлебки с луком и одну лепешку на двоих. Ели, предпочитая помалкивать и прислушиваться к разговорам вокруг. Омар брал пример со своего старшего товарища.

Разговор шел, естественно, о происшествии возле лавки жестянщика, которая чудесным образом превратилась в лавку богатого менялы, прут назывался теперь плетью, а сама история выглядела так, словно волшебник Ходжа Насреддин приехал к лавке менялы на вислоухой кобыле, а ускакал от одураченного менялы на арабском скакуне, за которым гналась целая дюжина стражников.

– А ишак? – возмущенно спросил слушатель. – Насреддин всегда на ишаке.

Рассказчик тут же нашелся: мол, известный ишак Насреддина находился у коновала, где ему вправляли челюсть. В обмен на него Ходжа и получил ту самую кобылу. Сейчас все в порядке, Насреддин снова на ишаке.

Омар прыснул в миску и подозрительно посмотрел на сотрапезника. Тот понял, о чем его хочет спросить мальчик, и приложил блестящий от жира палец к губам: ни звука!

Халиф собрал малый диван в изумрудном зале. Ему нужно было посоветоваться, хотя окончательное решение он уже принял. Опытные советники во главе с великим визирем Хуссейном ибн Хуссейном прекрасно знали об этой особенности правителя, но ни единым жестом не давали это почувствовать, играли в царедворческую игру абсолютно всерьез. Солидно расселись на предложенные подушки полукругом к невысокому возвышению, на котором располагался сам Гарун аль Рашид.

Сменилась дежурная стража, стоявшая на почтительном расстоянии и тихо постукивая древками копий и шаркая каблуками.

Удалились опахальщики, здесь был государственный интерес, можно было бы, конечно, им просто проколоть барабанные перепонки, но халиф Багдада славился гуманизмом среди своих подданных и не хотел портить своей репутации.

Было так тихо, что можно было расслышать звук камешков в четках, которые перебирали напряженные сановники.

– Итак, – проговорил халиф, и головы присутствующих повернулись к нему. – Он вернулся.

Никто не посмел сказать ничего в знак согласия, но еще меньше мог бы позволить какое-то несогласие.

– Хуссейн ибн Хуссейн, – начал Гарун аль Рашид опрос своих сановников. Они говорили по очереди, но никакой ясности не наступало. Никто ничего не видел толком, только какие-то тени, был еще расшибленный лоб стражника и непонятная история с превращением паршивой лошади в гордого скакуна на базаре.