Торговец дурманом - Барт Джон - Страница 46

Команда сперва не заглотила наживку, и тогда я осведомился у дам: откуда подобная преданность такой скотине, не выказавшей и тени заботы о них, а всхлипывающей лишь о себе всё время, пока мы готовились их отжарить? На что девица ответила, что хотя он действительно плюёт на них и предпочтёт расстаться с обеими, чем лишиться десяти крон, они восхищаются им, как подобает глупым бабам, и умрут, если увидят его покалеченным. Муж был настолько изумлён этой речью, что сначала не мог слова вымолвить от ужаса, а также ярости, и прежде, чем он взял себя в руки, я заявил, что ему никак нельзя верить, окажись он на суше, потому пусть он станет нашим заложником, а дамы отправятся за выкупом, так как их преданность гарантирует возвращение. Ребятам отчаянно не хотелось отпускать баб, но капитан Паунд оценил мои доводы и отдал приказ. Муженька в кандалах отправили в трюм, дамы извлекли из баулов новые платья, и к переправке на берег приготовили лодку, но прежде, чем она пустилась в путь, я отозвал капитана в сторонку и стал упрашивать отправить меня с ними, чтобы обеспечить их возвращение, так как я понимаю их язык, о чём они не подозревают, и предотвращу любое предательство. Он не хотел меня отпускать, но я наконец убедил его и уплыл с дамами на баркасе. План заключался в том, что Паунд воздержится на несколько недель от пиратства и вернётся к Виргиния Кейпс, где я присоединюсь к нему в конце сентября. Кроме того, стремясь приглушить подозрения команды и зависть к моему жребию, я вдобавок пообещал, что заставлю женщин собственноручно принести выкуп на борт, и тогда их можно будет преспокойно иметь, покуда леер не лопнет!

– Генри! – воскликнул Эбенезер. – Неужели…

– Помолчи, пока я не дорассказал, – перебил его Берлингейм. – Нас высадили близ Аккомака на восточном побережье Виргинии, откуда нам предстояло отправиться в путешествие к дому леди. Мы сошли на берег в темноте, ибо опасались быть обнаруженными, и решили не выступать до рассвета, а для сугрева разжечь костёр. Увидев, как пираты подняли парус и в лунном свете двинулись прочь, обе женщины залились слезами радости, и мать по-французски сказала: «Благослови тебя Бог, Генриетта, ты одним махом избавила нас и от пиратов, и от своего папаши!» Девушка ответила: «Пусть лучше благословит этого малого, который глуп до того беспробудно, что поверил моему вранью». «В самом деле, – сказала мать, – кто бы мог подумать, что под такой красивой шкурой окажется этакий болван?» Тут они посмеялись над своей храбростью, ничуть не подозревая, что мне понятно каждое слово, и девушка, чтобы продлить потеху, заявила: «Да, матушка, он хорош собой, и с таким ни я, ни ты ещё не проводили ночь». «И не довелось бы, – подхватила вторая, – не избавься мы от Гарри. Должна признать, что если бы мне угрожал он один, я бы позволила совершить насилие и сберегла деньги. Но я не хотела, чтобы тронули тебя». «Ой, ладно, – ответила девица, – не думай, что я собираюсь терять хоть пенни: красавец-подлец скоро уснёт, и мы сбежим или уделаем его насмерть. А что касается моей девственности, то для меня это просто пробка в бутылке шампанского, которой неплохо бы стрельнуть до того, как начнутся приятности». И, глядя мне в глаза, поддразнила: «Что скажешь, дружок: veux-tu être mon tire-bouchon? Eh? Veux-tu me vriller avant que je te tue?[113]»

– Я не знаю языка, – сказал Эбенезер, – но звучит это вовсе не благочестиво.

– Значит, позор тебе, раз не выучил, – упрекнул его Берлингейм. – Это волшебный язык для охмурёжа. Не передать, как славно было услышать такую похабщину, произнесённую столь очаровательно. «Poinçonne-tu mon petit liège…[114]» – клянусь, я до сих пор слышу это, и потею, а также вздрагиваю! Не видя надобности продолжать обман, я им ответил на безупречном парижском французском: «Почту это за честь, mademoiselle et madame[115], и незачем убивать меня после, ибо ваша радость в связи с побегом от этих бандитов не превосходит мою». Они чуть не кончились на месте от изумления и стыда, особенно девушка, но когда я объяснил, каким образом очутился среди пиратов и что ищу, дамы быстро умиротворились – нет, исполнились сердечности, и даже более, чем сердечности. Они без устали благодарили меня, и мы, видя, что шила в мешке уже не утаить, провели ночь в развлечениях на песке.

– И правда, симпатичная история, хотя и не целомудренная, – сказал Эбенезер. – Но узнал ли ты что-нибудь о том старом Берлингейме, ради которого спас дам?

– Да, – кивнул Берлингейм. – Той же ночью я спросил девицу, не выдумка ли это, насчёт Берлингейма. И она ответила, что вовсе нет, что её отец – великий обманщик по части знатности, и он, в действительности будучи бастардом, чрезвычайно озабочен прославлением своего рода, а потому постоянно гоняется за старинными документами, которые его дочери приходится шерстить на предмет родового имени. Именно ради этого они и отправились в Джеймстаун, где в ворохе пыльных бумаг ей удалось обнаружить нечто похожее на страницы журнала, писанные неким Генри Берлингеймом. Однако она просмотрела их лишь наискосок, видя, что её семейство там не упоминается, и запомнила только, что речь шла о каком-то путешествии, вроде, из Джеймстауна; что вожаком был капитан Джон Смит, причём между ним и автором журнала существовала, похоже, какая-то неприязнь. Помимо этого, она не прочла ни строки и больше ничего не помнила. Довольно скоро я покончил с милованиями, ибо в тридцать пять лет нельзя похвастаться особой выносливостью в таких делах, и заснул у костра. Утром, когда меня разбудило солнце, я обнаружил, что женщины исчезли, и больше я их не видел. Полагаю, деликатность погнала их прочь, покуда я не проснулся – многие дела благоухают в сумраке ночи и смердят на дневной жаре. К тому же их репутация не пострадала, ибо с момента захвата они ни разу не назвались и не сказали, где живут, за исключением того, что это место на восточном побережье Мэриленда.

– И ты отправился оттуда в Джеймстаун?

– Нет, в Энн-Эрандел к капитану Хиллу. Мне не терпелось выяснить, не навредил ли ему Куд, и вдобавок у меня не было ни фартинга на пропитание. Мой план был немного поработать на Хилла, а после продолжить поиски, так как, должен признаться, тамошняя политика не была мне безразлична, и я был готов к новой миссии вроде той, с которой вернулся.

– Ты жаден до приключений, – заметил Эбенезер.

– Возможно, а скорее – жаден до большого мира, который мне никогда не познать и даже не увидеть в достаточной мере.

– Уверен, капитан Хилл был удивлён и рад, когда ты появился!

– Да, так и было, поскольку после восстания Лейслера в Нью-Йорке он ничего обо мне не слышал и опасался, что я мёртв. Хилл сообщил, что находится в крайне опасном положении, так как Куд со своими людьми дни напролёт опустошали поместья своих недругов, а его пощадили либо по блажи, либо от неуверенности во влиянии капитана в Англии. Куд возымел наглость назваться Мазаньелло[116] в память о восстании в Неаполе; полковник Генри Джоулз из графства Калверт, начальник его штаба, изобразил графа Скамбурга; полковник Ниниан Бил – герцога Аргайлского, а Кенелм Чезелдайн, спикер Ассамблеи, стал спикером Уильямсом. Пока они в такой манере забавлялись в правлении, фанфаронили и занимались грабежом в Сент-Мэри, я провёл зиму за приведением в порядок поместья Хилла. Когда это представлялось полезным, я разъезжал по провинции и разжигал протесты в ряде графств, и вот весной Куд, прознав об этом, решил с нами покончить. Он козырнул обвинением в изменнических речах и отрядил не менее сорока человек уничтожить нас. Они захватили корабль «Надежда», на обустройство которого к плаванию капитан Хилл потратил семьсот фунтов, разграбили поместье, и нам попросту повезло укрыться в лесах ради спасения жизней.