Торговец дурманом - Барт Джон - Страница 40

– Благодарю вас, – пробормотал Эбенезер.

– А «непоседа-дитятя» Андромахи, – продолжил он, – которого сбросили со стен Илиона…

– Нет, это гротеск! – воспротивился поэт. – Я не имел в виду ничего подобного!

– Не такой уж гротеск. Здесь есть шекспировская соль.

– Вы думаете? – Эбенезер переосмыслил фразу. – Возможно, оно и так. Во всяком случае, вам удалось вычитать больше, чем я вложил.

– Приходится признать, – сказал Сэйер, – что я вычитал больше, чем вы, о чём и говорил. Ваше стихотворение для меня значительнее и глубже.

– Клянусь, я не хотел опровергать ваши слова! – заявил Эбенезер. – Но если вы – подлинный образчик моих товарищей-плантаторов, сэр, то Мэриленд должен быть заповедником муз и раем для поэтов! В вас я вижу воплощённые глас и дыхание Разума, и для меня честь быть вашим соседом. Моя чаша переполнена.

– Возможно, она хочет увеличиться? – улыбнулся Сэйер.

– Сейчас она больше, чем была, когда я покинул Лондон. Вы учитель не из середнячков.

– В таком случае, если я ваш наставник, то в качестве жалованья можете расплачиваться виршами, – ответил Сэйер. – Давайте теперь три строчки, с которых начались наши дебаты.

– Как вам будет угодно, – рассмеялся Эбенезер, – хотя одному Господу известно, что вы в них сыщете! Я сложил их некогда в таверне на Пэлл-Мэлл после первого в жизни стакана малаги, когда весь мир предстал причудливым и чуждым.

Он откашлялся и прочёл:

– Правду сказать, строк всего две с половиной, и я не помню, что было дальше, но смысл заключался в том, что мы слишком нелепы, чтобы делать честь Высшему Разуму. И никаких, насколько я могу знать, каламбуров и словесных игр.

– Это преходящее циничное воззрение отрока, – сказал Сэйер.

– Такими и я лишь видел вещи в моих чашах. Проклятье, та последняя строчка так и просится на язык!..

Сэйер огладил бороду и украдкой глянул в окно. Чумазый сельский паренёк лет двенадцати-тринадцати, который бездумно брёл по дороге, отступил в сторону и помахал им.

– «Странные лица повсюду, ей-ей, не БОГ создавал их для мира людей», – процитировал Сэйер, развернулся и коварно улыбнулся Эбенезеру. – «А беспокойная шалунья Природа из глины слепила эту породу». Я правильно помню, Эбен?

– Господи, нет! – Эбенезер заморгал, затряс головой и подался вперёд, будто выискивая сообщение на лице спутника.

– Да, это я. Позор тебе – ни ты не узнал, ни Анна.

– Но Генри, святое сердце, ты так изменился, что мне и теперь тебя не узнать! Без парика, с бородой…

– За семь лет человек меняется, – улыбнулся Берлингейм. – Сейчас мне сорок, Эбен.

– Даже глаза! – поразился поэт. – И манера речи! И сам голос другой, и повадки! Кто ты – Сэйер, прикидывающийся Берлингеймом, или Берлингейм, замаскированный под Сэйера?

– Это не маскировка, что подтвердит любой, кто знает настоящего Сэйера.

– Зато я знал настоящего Генри Берлингейма, – сказал Эбенезер, – и если бы тебе не был известен мой катрен, я не смог бы утверждать, что ты это он! Я никому, кроме Генри, не читал этого стихотворения, да и то прошло целых пятнадцать лет.

– Когда я волок тебя домой из Сент-Джеймс-парка, – добавил Генри. – Время было за полночь, и малага развязала твой язык. Но ты заснул, положив голову мне на плечо, не успели мы доехать до Сент-Джайлса – припоминаешь?

– Пресвятая Мария, так оно и было! Я забыл. – Эбенезер схватил Берлингейма за руку. – Боже, подумать только – я нашёл тебя, Генри!

– Значит, веришь, что это я?

– Прости за сомнения, я никогда не видел, чтобы люди так менялись, и не думал, что такое возможно.

Берлингейм по-учительски поднял палец:

– Мир, Эбен, может полностью переменить человека, или тот может измениться сам, до самой своей сердцевины. Не порешил ли ты клятвенно, что не только был, но с этих пор будешь девственником и поэтом? Нет, в своём полёте к могиле человек волей-неволей обязан меняться; он – река, бегущая к морю, которая час от часу не бывает одной и той же. Что осталось в мэрилендском Лауреате от юноши, которого я умыкнул из колледжа Магдалины?

– Чем меньше, тем лучше! – ответил Эбенезер. – Однако я по-прежнему Эбен Кук, хотя, наверное, не тот же самый, как Темза остаётся Темзой, сколь бы быстро не текла.

– Не остаётся ли лишь имя? И была ли она Темзой со дня творения?

– Проклятье, Генри, ты всегда был мастером загадывать загадки! Получается, человека делает форма, как берега делают реку, независимо от имени и содержания? Нет, я уже знаю возражение: форма не вечна. С годами люди делаются тучными или горбатым, а бегущая вода подтачивает и оформляет берега.

Берлингейм кивнул.

– Изменения происходят слишком медленно, чтобы человек заметил их, разве что в ретроспекции. Согбенный старец вспоминает свою весну, а записи – или камни для тех, кто понимает их язык – рассказывают, где в старину протекала та река, которая ныне течёт иначе. Разве не грубость восприятия заставляет нас говорить о Темзе и Тигре, или даже о Франции и Англии, а особенно обо мне и тебе, как будто то, что в прошлом бытовало под этими наименованиями имеет какую-то связь с нынешним объектом? Поистине, если на то пошло, почему мы вообще говорим об объектах, если не в силу нашего ущербного видения, которое не различает их изменений? Мир и правда – поток, как заявлял Гераклит: сама вселенная есть не что иное, как метаморфоза и движение.

Эбенезер внимал этой речи с тревогой, но вдруг просветлел.

– Не упустил ли ты Путь, созерцая Пропасть? – осведомился он.

– Не понимаю твою метафору.

– Как же тебе удалось убедить меня, что ты – Генри Берлингейм, коли сменились и форма, и имя? – Эбенезер рассмеялся, довольный своим остроумием. – Нет, возьмём эти самые перемены и поток, на которых ты так настаиваешь: разве можно говорить о них в принципе, медленных или быстрых, если не помнить прежнего положения дел? Твоей верительной грамотой послужила память, согласен? Вот он, дом Идентичности, обитель Души! Твоя память, моя память, память расы: это константа, от которой мы отсчитываем изменение, солнце. Без неё везде воцарился бы Хаос.

– Тогда, если подытожить, ты есть твоя память?

– Да, – согласился Эбенезер. – Или лучше: благодаря памяти я знаю, не что я такое, а что я на самом деле существую и существовал. Это струна, которая пронизывает все бусины и образует ожерелье, или же, как нить, данная Ариадной неблагодарному Тесею, помечает мой путь в лабиринте Жизни, соединяя меня с отправной точкой.

Берлингейм улыбнулся, и Эбенезер отметил, что зубы его, прежде неизменно белые, пожелтели и прогнили – не хватало, как минимум, двух.

– Ты изрядно возносишь эту самую память, Эбен.

– Призна́ю, что до сих пор не обдумывал её важность. Тебе не кажется, что это – пища для сонета или двух?

Берлингейм только пожал плечами.

– Полно, Генри, я обошёл твою ловушку, но ведь тебя это не задело!

– Дай Бог, чтобы обошёл, – сказал Берлингейм. – Я только боюсь, что ты растлён метафорами, как это было с Декартом.

– Помилуй, о чём ты? Ты можешь меня опровергнуть?

– Да чем же лучше опровергнуть сие божество по имени Память, как не тем фактом, что ты забываешь всякое?

– Что… – Эбенезер осёкся и вспыхнул, когда до него дошёл смысл сказанного другом.

– Ты не вспомнил, как спал на моём плече по пути с Пэлл-Мэлл, – напомнил Берлингейм. – Это указывает на первый изъян твоей душеспасительной нити: в ней есть разрывы. Имеются ещё три.