Торговец дурманом - Барт Джон - Страница 36

– Чёрт побери! Голова идёт кругом! Восемь видов обычной тетради?

– Шестнадцать, сэр, шестнадцать, с вашего позволения, – гордо уточнил Брэгг. – У вас может быть тетрадь

тонкая простая в картонном переплёте ин-фолио,

тонкая простая в картонном переплёте ин-кварто,

тонкая простая в кожаном переплёте ин-фолио,

тонкая линованная в картонном переплёте ин-фолио,

толстая простая в картонном переплёте ин-фолио,

тонкая простая в кожаном переплёте ин-кварто,

тонкая линованная в картонном переплёте ин-кварто,

толстая простая в картонном переплёте ин-кварто,

тонкая линованная в кожаном переплёте ин-фолио,

толстая линованная в картонном переплёте ин-фолио,

толстая простая в кожаном переплёте ин-кварто,

тонкая линованная в кожаном переплёте ин-кварто,

толстая линованная в картонном переплёте ин-кварто,

толстая простая в кожаном переплёте ин-кварто,

толстая линованная в кожном переплёте ин-фолио или

толстая линованная в кожаном переплёте ин-кварто.

– Хватит! – взвыл Эбенезер, мотая головой. – Это полный кошмар!

– Могу ещё добавить, что жду на неделе чудесный полусафьян, и если нужно, достану бумагу лучше или дешевле той, что припасена сейчас.

– К бою, содомит! – крикнул Эбенезер, обнажив свою сабельку. – Либо вы, либо я, потому что ещё одно ваше сатанинское предложение – и мне конец!

– Мир! Мир! – заголосил печатник и нырнул под прилавок.

– «Дыр-дыр» будет, когда я до вас доберусь, – пригрозил Эбенезер, – не просто пара дырок, а все шестнадцать!

– Постойте, господин Лауреат, – вмешался невысокий покупатель без парика; он пересёк лавку от места, где с интересом прислушивался к обсуждению, и взялся за рабочую руку Эбенезера. – Умерьте ваш гнев, пока не лишились должности.

– А? Ох, да, конечно, – вздохнул Эбенезер и в некотором смущении зачехлил шпагу. – Сражаться – задача солдат, разве нет, а дело поэта – их воспевать. Но Боже правый, кто осмелится именоваться мужчиной, если не дерётся за свой рассудок?

– А кто осмелится именоваться рассудительным, если настолько поддаётся страстям, что поднимает оружие на беззащитного лавочника? – парировал незнакомец. – Это ведь ваше затруднение, если я правильно понимаю: то, что у всех этих тетрадей разные достоинства, и ни одна не годится, поскольку ваши цели противоречивы.

– Вы совершенно правы, – признал Эбенезер.

– В таком случае согласитесь, что бедный слуга ни капли не виноват, предлагая вам выбор? Его, скорее, следует похвалить, нежели выбранить. Укротите вашу злость, ибо «гнев начинается безумием и кончается раскаянием»[99]; он делает богача ненавистным, а бедняка – презираемым, и никогда не разрешает трудностей, но только множит их. Лучше следуйте за славным светом Разума, который, как путеводная звезда, направляет мудрого кормщика в порт через бушующие моря страстей.

– Вы отрезвляете меня, дружище, – сказал Эбенезер. – Всё кончено с вами, Бен Брэгг, и не бойтесь, я снова владею собой.

– Святые угодники, для поэта вы малый горячий! – воскликнул Брэгг, вынырнув из-под прилавка.

– Простите меня.

– Вот теперь молодец! – сказал незнакомец. – «Гнев заглядывает в сердце мудрого, но остаётся лишь в груди глупца». Внемлите только голосу Разума и никакому другому.

– Добрый совет, благодарю вас, – ответил Эбенезер. – Но сознаюсь, что это за пределами моего понимания, как сам Соломон примирял противоположности и умел сделать невзрачную тетрадь изящной или толстую – тонкой. Вся логика Аквината не в силах того постичь!

– Тогда гляньте дальше, до самого Аристотеля, – улыбнулся незнакомец, – и там, где найдёте противоположные крайности, всегда ищите Золотую Середину. Таким образом, Разум диктует: выбирайте компромисс, мистер Кук, выбирайте компромисс. Adieu[100].

С этими словами он удалился, не дав Эбенезеру возможности ни поблагодарить, ни даже спросить его имя.

– Кто этот джентльмен? – осведомился тот у Брэгга.

– Некто Питер Сэйер, – ответил печатник, – и он лишь поручил мне отпечатать несколько афиш, больше я ничего не знаю.

– Бьюсь об заклад, он не коренной лондонец. Какой удивительно мудрый человек!

– И с натуральной шевелюрой! – вздохнул Брэгг. – Что вы думаете о его совете?

– Он достоин Главного судьи, – заявил Эбенезер, – и я намерен сейчас же ему последовать. Принесите мне тетрадь не слишком толстую и не слишком тонкую, не самую простую и не самую роскошную. Вот и получится по Аристотелю от и до!

– Извините, сэр, – возразил Брэгг, – но я уже перечислил всё, что есть на складе, и Золотой Середины там нет. Однако думаю, вы можете купить тетрадь и переделать её по своему вкусу.

– Как же это, скажите на милость, – ответил Эбенезер, нервно глядя на дверь, за которой скрылся Сэйер, – ведь я знаю об изготовлении тетрадей не больше, чем книготорговец о поэзии?

– Сжальтесь, сжальтесь! – призвал Брэгг. – Помните о голосе Разума.

– Пусть так, – сказал Эбенезер. – Каждому своё[101], как говорит Разум. Вот вам фунт за тетрадь и переделки. Приступайте немедля и не давайте взору ни на миг уклониться от путеводной звезды Разума.

– Отлично, сэр, – отозвался Брэгг, пряча деньги. – Теперь же согласитесь – разумно считать, что длинную доску можно распилить до короткой, но вытянуть короткую доску нельзя? И толстую тетрадь таким же образом можно утончить, но невозможно нарастить тонкую?

– Ни один христианин не сможет не согласиться, – кивнул Эбенезер.

– В таком случае, – молвил Брэгг, снимая с полки красивый толстый нелинованный том ин-фолио, – возьмём этого здоровенного крепыша, раскроем его вот этак и приведём к компромиссу! – Прижав развёрнутую тетрадь к прилавку, он выдрал несколько пригоршней страниц.

– Тпру! Стойте! – вскричал Эбенезер.

– Далее, – продолжил Брэгг, не обращая на него внимания, – поскольку Разум подсказывает нам, что можно истрепать дорогой наряд, но нельзя улучшить дешёвый, мы лишь подвергнем компромиссу вот этот сафьян там и тут… – Он схватил лежавший поблизости канцелярский нож и принялся кромсать кожаный переплёт.

– Остановитесь! Боже, моя тетрадь!

– Что касается страниц, – гнул своё Брэгг, сменив нож на гусиное перо и чернильницу, – то вы можете разлиновывать их, как угодно, руководствуясь Разумом: в ширину, – он беззаботно исчёркал полдесятка страниц, – в длину, – он наскоро нацарапал на тех же страницах несколько вертикальных линий, – или как пожелаете! – печатник кое-как располосовал всю тетрадь.

– Боже! Мой фунт!

– И остаётся размер, – заключил Брэгг. – Он должен быть меньше ин-фолио, но больше ин-кварто. Чу! Похоже, голос Разума подсказывает мне…

– Компромисс! – прокричал Эбенезер и с такой силой рубанул по искалеченной тетради клинком, что не отступи Брэгг назад, дабы окинуть взором своё творение, он точно окинул бы взором своего Творца. Переплёт распался, прошивка лопнула, страницы разлетелись во все стороны. – Вот ваша чёртова Золотая Середина!

– Сумасшедший! – завизжал печатник и выбежал на улицу. – На помощь, ради всего святого!

Времени не было: Эбенезер зачехлил сабельку, схватил первую попавшуюся тетрадь, которой случилось лежать рядом, на кассе, бросился вглубь лавки, через печатную мастерскую (где двое учеников оторвались от работы и в изумлении подняли глаза), и выбежал вон через заднюю дверь.

Хотя до отправления ещё оставалось несколько часов, Эбенезер направился от Брэгга прямиком на почтовую станцию, съел ранний обед и принялся беспокойно потягивать эль в ожидании Бертрана с сундуком. Никогда ещё перспектива поездки в Мэриленд не выглядела столь приятной: ему не терпелось отбыть! Во-первых, после приключения в лавке печатника он более чем когда-либо преисполнился отвращения к Лондону; во-вторых, весьма опасался, что Брэгг, при котором он упомянул плимутскую карету, вышлет за ним погоню, хотя не сомневался, что фунт был более чем достаточной платой за обе тетради. И существовала причина третья: сердце ещё колотилось при воспоминании о фехтовальном упражнении часом раньше, а лицо вспыхивало.