Торговец дурманом - Барт Джон - Страница 26

Эбенезер встал и просиял, возложив одну руку на трость, а другую – на пояс.

– Подписанная: «Эбенезер Кук, Джентльмен, Поэт и Лауреат Провинции Мэриленд!»

– А, – сказал Чарльз, – теперь «Поэт и Лауреат»: вы добавляете к своему знамени нечто новенькое.

– Только представьте, как это поспособствует укреплению репутации Вашего Лордства, – настойчиво произнёс Эбенезер. – Такой ранг одним ударом возвысит авторитетность и благодатность вашего правления, поскольку наличие достойного лауреата, воспевающего Провинцию и запечатлевающего в стихах её великие свершения, придаст ей колорит королевства и утончённость двора; что же касается самой «Мэрилендиады», то она обессмертит баронов Балтиморских и сделает из всех них Энеев[71]! Более того, она изобразит Провинцию в её нынешнем состоянии такими роскошными красками, что соблазнит осесть там самые блистательные семейства Англии; она сподвигнет поселенцев на труд и добродетель, дабы картина соответствовала моему описанию; короче говоря, она послужит к улучшению и качества, и значимости колонии, а потому пропорционально облагородит, усилит и обогатит того, кто ею владеет и правит! Разве не впечатляющая череда достижений?

Тут Чарльз разразился таким хохотом, что подавился трубочным дымом, прослезился и едва не потерял своего собеседника; двум камердинерам, стоявшим рядом, пришлось энергично колотить лорда по спине, дабы вернуть в душевное равновесие.

– О Боже, – простонал он наконец, промокая глаза платком. – Действительно, достижение – облагородить и обогатить того, кто правит Мэрилендом! Мне жаль, Господин Поэт, но у этого малого уже имеется лауреат, чтобы его воспевать! Облагородить его превыше нынешнего статуса невозможно, а что касается обогащения, то осмелюсь сказать, что я уже вложился в это дело даже сверх того! О Боже! О Боже!

– Как это? – спросил потрясённый Эбенезер.

– Вы что, дорогой мой, вчера родились? Вы ничего не знаете о подлинном положении дел в мире?

– Конечно же, это ваша провинция! – воскликнул Эбенезер.

– Конечно же, она была моей, – поправил Чарльз с сухой улыбкой, – а бароны Балтиморские чаще являлись, чем нет, её Истинными и Абсолютными Лордами-Собственниками с момента основания и вплоть до дня, наступившего три года тому назад. Я всё ещё получаю мой особый налог, а также жалкую часть портового дохода, но в отношении остального – с тех пор, сэр, это провинция не моя, а короля Вильгельма и королевы Марии. Почему бы вам не предложить свои услуги Короне?

– Пресвятая Дева, я ничего об этом не знал! – сказал Эбенезер. – Могу я спросить, по какой причине ваше Лордство отказалось от правления? Быть может, вы пожелали спокойно встретить закат ваших дней? Или из чистой преданности Короне? Какая широта натуры, чёрт побери!

– Стоп, стоп, – вскричал Чарльз, вновь сотрясаясь от смеха, – иначе мне снова придётся звать человека, чтоб тот вышиб из меня дух! Хэй! Ха! – Он глубоко вздохнул и похлопал себя по груди. Восстановив контроль, лорд молвил: – Я вижу, вы пребываете в невинном неведении относительно истории Мэриленда и вторгаетесь в область, о которой не знаете ни что да как, ни кто есть кто. Вы пришли оказать мне услугу, как заявляете, и – Господи, помилуй! – облагородить и обогатить меня: отлично, тогда позвольте мне оказать ответную, которая, возможно, в другой раз сэкономит вам впустую проведённый час – если позволите, мистер Кук, я коротко расскажу вам историю этого Мэриленда, который, как дар спасения, был сначала пожалован, а потом отнят. Желаете выслушать?

– Для меня это радость и честь, – ответил Эбенезер, который, правда, был слишком расстроен, чтобы насладиться уроком истории.

– Правду говорят, – начал Чарльз, – что «нет покоя голове в венце»[72], ибо Ненасытному всё мало. Мэриленд мой по праву, однако его история – повесть о борьбе моей семьи за его удержание и о кознях бесчисленных подлецов с целью отнять его у нас, среди которых главные – Чёрный Билл Клейборн и воплощённой антихрист по имени Джон Куд, досаждающий мне поныне.

Мой дед Джон Калверт, как вам, быть может, известно, был представлен ко двору Якова I как личный секретарь сэра Роберта Сесила, а после смерти этого великого человека – назначен клерком в Тайный совет и в придачу – инспектором в Ирландию. Его посвятили в рыцари в 1617-м, а когда сэра Томаса Лейка уволили с поста Государственного секретаря (из-за длинного языка его жены), деда поставили ему на замену, несмотря на тот факт, что герцог Бекингемский – фаворит Якова – хотел отдать эту должность своему другу Карлтону. У меня есть основания полагать, что Бекингем счёл сей шаг оскорблением и стал первым серьёзным врагом нашего дома.

Сколь неудачное время быть Государственным секретарём! Помните, что на дворе стоял 1619 год: Тридцатилетняя война только началась, Яков опустошил нашу казну, у нас не было ни единого сильного союзника! Приходилось выбирать между Испанией и Францией, а предпочтение одной означало вражду с другой. Бекингем склонился к Испании, и дед его поддержал. Казалось, что могло быть разумнее, позвольте спросить? Женитьба принца Чарльза на инфанте Марии навеки связала бы испанцев с нами; приданое Марии наполнило бы казну, а дед, сыгравший на руку королю и Бекингему, доказал бы преданность первому и заклеймил неприязнь второго! Союз, конечно, не имел популярности среди протестантов, и деду дали гнуснейшее поручение (полагаю, с подачи Бекингема) настойчиво отстаивать его перед враждебным Парламентом. Но то была частичная прозорливость, так как никто не мог предвидеть предательства короля Филиппа и его посла Гондомара, подбившего нас поссориться с Францией, поссориться с германскими принцами-протестантами, поссориться даже с зятем Якова Фредериком[73] и нашей же Палатой Общин лишь с тем, чтобы в последнюю минуту сорвать переговоры и оставить нас совершенно беспомощными!

– Он был негодяй, этот Гондомар, – учтиво согласился Эбенезер.

– Разумеется, всё это в совокупности с переходом в Римскую Церковь положило конец дедовой карьере. Несмотря на горячие просьбы короля об обратном, он покинул свой пост, а в награду за верность Яков даровал ему титул барона Балтиморского в Королевстве Ирландия.

С тех пор и до самой смерти он посвятил себя колонизации Америки. В 1622-м Яков пожаловал ему юго-восточный полуостров Ньюфаундленда, а дед, обманутый лживыми сообщениями об этом месте, вложил добрую часть состояния в поселение под названием Авалон и сам переехал туда. Однако климат оказался невыносимым. Более того, французы, с которыми, благодаря государственной мудрости Бекингема, мы находились в состоянии войны, постоянно захватывали наши суда и нападали на рыбаков; вдобавок, словно мало было бед, некоторые пуритане распространили в Тайном Совете слух, будто папские священники пробираются в Авалон с целью подорвать там влияние английской Церкви. Наконец, мой дед обратился к королю Карлу[74] с мольбой даровать ему землю южнее, в доминионе Виргиния. В ответном письме монарх повелел забыть о своих планах и вернуться в Англию, но прежде, чем депеша пришла, дед успел перебраться с семьёй и четырьмя десятками колонистов в Джеймстаун. Там его встретили губернатор Потт и его Совет (включая подлеца Уильяма Клейборна), все настроенные враждебно, как дикари. Они желали выставить деда прочь из страха, что Карл пожалует ему всю их Виргинию. Губернатор сотоварищи заставили его поклясться клятвой превосходства[75], отлично зная, что он не откажется, будучи добрым католиком. Такого не требовал даже король, но они настояли и были готовы нанять головорезов, если дед не подчинится.