Торговец дурманом - Барт Джон - Страница 2

Крупнейший проект оказался за пределами моих способностей; я бросил его на полпути, но сохранил рукопись и соответствующие историографические наработки для возможного использования в будущем. После этого я почти сразу, в 1954-м, обрёл более подходящий тон и с лёгкостью и быстротой, которые ныне меня удивляют, написал первые два романа из опубликованных: «Плавучая опера» и «Конец пути». Основа их местечковая, но не историческая: это короткие и относительно реалистические романы, созданные в духе того, что вскоре стало именоваться «чёрным юмором». На деле же я тогда жизнерадостно считал их не только пессимистическими, но и нигилистическими. Когда же они были готовы, я с бодрым оптимизмом двадцатипятилетнего юнца усмотрел в них две первые трети воображаемой нигилистической трилогии, в которой они составят нигилистическую комедию, нигилистическую… ну, вряд ли трагедию – назовём это катастрофой – и нигилистическую… что?

Быть может, фантасмагорию. Я вернулся к тем самым отложенным историям об Эбенезере Куке и, пересмотрев их антигероя с «нигилистической» позиции «Плавучей оперы» и «Конца пути», задумал и впрямь экстравагантный роман: такой, где множество мелодий двадцатого века будут переаранжированы в стиле восемнадцатого. Мелодии были знакомые, американские, не все современные: трагедийность невинности, комичность опыта, Новый Свет (не новый для его уроженцев) против Старого (тогда ещё нового для меня), проблематика личной и национальной идентичности. Стиль станет эхом такового у крупных романистов-эксцентриков восемнадцатого столетия, особенно Генри Филдинга – манера и напор, весьма отличные от тех, что присутствовали в моих первых двух книгах. Целью же было завершить мою «трилогию» чем-то вроде нарративного взрыва, если я справлюсь с ним: историей, по меньшей мере, столь же запутанной и, если возможно, столь же энергетически заряженной, как «Том Джонс» Филдинга; романом достаточно толстым, чтобы издатели печатали заглавие поперёк, а не вдоль корешка[6]! Те ранние романы отняли у меня по полгода каждый; я прикинул, что новый займёт года два.

Ушло четыре – на погружение в «Архивы Мэриленда», прочие документы, на исследование истории колониальной Америки, а также на изучение деятельности великих изобретателей английского романа и, разумеется, на фразы, абзацы и страницы образующегося труда, концепция которого весьма изменилась по мере того, как я волочил несчастного торговца дурманом по тернистой тропе сюжета. Так, я пришёл к пониманию, что истинной темой была невинность, а вовсе не нигилизм, и так было всегда, хотя я оставался слишком невинен сам, чтобы осознать сей факт. Если вдаваться в частности, то я стал лучше понимать то, что назвал «трагедийностью» невинности: она представляет собой (или может представить) опасность, даже преступность; затягиваясь или подкрепляясь искусственно, она делается остановкой в развитии, потенциально губительной для самого невинного и тех, кто находится рядом, невинны они или нет; ценить же в нациях, как и в индивидах, надлежит не невинность, но мудрый опыт.

Помимо этого, из всех моих домашних наработок и фразотворчества родилась ещё одна, непредусмотренная тема. Мой Эбенезер Кук не просто наивный (и запрограммированно непорочный) торговец табаком, терпящий невзгоды в Новом Свете; он также – несмотря на его глупость, заблуждения и невинные притязания – писатель, убеждённый если не в собственном даре, то в призвании. Возвращая утраченное имение через пожертвование всё более формальной невинностью, он также тяжким трудом усваивает некоторые факты литературной жизни, обнаруживая подлинный голос под всем своим риторическим позёрством и претенциозностью, открывая свою истинную тематику и наиболее пригодную форму – короче говоря, становясь писателем, которым ранее невинно себя считал.

Как оно было и со мной.

Наверное, поэтому «Торговец дурманом» при всём несовершенстве остаётся романом, который приносит мне наибольшее удовлетворение, когда вспоминаешь, как он задумывался и писался. Он был впервые опубликован издательством «Даблдей» в 1960-м, через несколько месяцев после моего тридцатилетия: издание, которое с тех пор превратилось в нечто вроде коллекционной редкости, отчасти явно благодаря обложке работы художника Эдвардом Кори. Несмотря на немалые трудности перевода романа, который написан в середине двадцатого века и воспроизводит английский язык конца века семнадцатого (тот английский, что в документах колониальной Америки зачастую звучит как елизаветинский), он был с очевидным успехом переведён на языки немецкий, итальянский, польский и японский. В 1967-м «Даблдей» переиздало его в чуть похудевшей версии, которая мне предпочтительна: страниц на шестьдесят короче оригинала. Белковая масса сюжета не пострадала, убрали немного лишних словесных калорий. Именно этого «Торговца дурманом» (без всяких предупреждений со стороны главного санитарного врача) мне и приятно видеть здесь в новой редакции при выходных данных первоначального издателя.

На исходе семнадцатого столетия средь полудурков и пижонов лондонских кофеен обреталась голенастая, нескладная каланча по имени Эбенезер Кук, амбициозная более, чем одарённая, и всё же более одарённая, нежели благоразумная; верзила этот, подобно его товарищам по дурости, нашёл звучание английской молви-матери достойным не трудов, но забав, а потому вместо того, чтобы применить себя к тяготам ученичества, овладел трюками стихоплётства и пачками штамповал на злобу дня куплеты, припудренные «Юнонами» и «Юпитерами», обвешанные тенькающими рифмами и до предельной тугости обтянутые метафорами.

Как поэт сей Эбенезер был не лучше и не хуже своих дружков, из которых никто не оставил после себя ничего, кроме личного потомства, однако четыре вещи отличали его. Первой была наружность: белёсые волосы и белёсые же глаза, кожа да кости, впалые щёки – таким он высился – нет, гнулся – на девятнадцать ладоней[7]. Платье было добротного сукна и скроено хорошо, но висело на его остове, как рейковый парус. Цапля в людском обличии, с тощими членами и длинным клювом, он ходил и сидел в состоянии расслабленности суставов; каждая поза его преподносила сюрприз в смысле угла; каждый жест выглядел наполовину болтанкой. Вдобавок, и в лице его была несогласованность, как будто плохо сочетались черты: клюв от цапли, лоб от овчарки, подбородок торчком, челюсть туда же, водянисто-голубые глаза и жёсткие светлые брови – все они были себе на уме, вели себя как вздумается и принимали странные позы, которые часто не имели отношения к тому, что казалось его настроением. И все эти конфигурации были недолговечны, ибо черты лица, подобно непоседливым уткам, успокаивались не раньше, чем ха! зарумянятся и хи! задрожат, и никому не удавалось понять, что за этим кроется.

Вторым отличием был его возраст: если большинству подельников Эбенезера едва перевалило за двадцать, то самому ему к началу этой главы было около тридцати, но это не сделало его ни на йоту умнее, однако лет на шесть-семь извиняло меньше, нежели их.

Третьим было происхождение: Эбенезер уродился американцем, хотя с малых лет не видел места своего появления на свет. Его отец, Эндрю Кук Второй из прихода Сент-Джайлс-ин-Филдс графства Мидлсекс – краснорожий, белобрысый, заскорузлый старый потаскун со стеклянным взглядом и сухой рукой – провёл молодость в Мэриленде, будучи, как и его родитель, агентом английского промышленника и обладая острым чутьём на товары и острейшим – на людей; к тридцати годам он прибавил к угодьям Куков около тысячи акров доброго леса и пахотных земель на реке Чоптанк. Мыс, на котором всё это находилось, он назвал Кук-Пойнтом, а небольшой особняк, там построенный – Молденом. Женился он поздно и зачал близнецов, Эбенезера и его сестру Анну, мать которых (как будто столь неординарная отливка надломила форму) скончалась на сносях. Когда близнецам было всего четыре года, Эндрю вернулся в Англию, оставив Молден в руках смотрителя, и с этих пор занимался купеческим ремеслом, направляя на плантации собственных факторов. Дела его процветали, и дети были хорошо обеспечены.