Торговец дурманом - Барт Джон - Страница 18

– Не слушайте эту жопень, – сказала Джоан.

Эбенезер вновь качнулся, и несколько человек из компании хихикнули.

– Клянусь вам… – начал он.

– Позор! Позор! – снова выкрикнул Бен, к восторгу общества грозя пухлым пальцем.

Эбенезер попытался ещё раз, но смог лишь поднять руку и уронить её.

– Осторожно! – предостерёг кто-то с тревогой. – Он опять цепенеет!

– Позор! – проревел Бен.

Эбенезер секунду таращился на Джоан Тост, а затем рванул через комнату и вылетел из таверны.

После таких потрясений Эбенезер обычно сидел в своей комнате неподвижно, часами предаваясь рефлексии. У него была привычка (так как оцепенение, подобное тому, что возымело место в таверне «Локетс», не было ему в новинку) по ходу выздоровления сидеть за письменным столом с зерцалом в руке и рыбьими глазами взирать на своё лицо, которое оставалось спокойным только под действием таких чар. Однако на сей раз, хотя он исправно впитывал своего визави, лик, который он рассматривал, казался каким угодно, только не бездеятельным: напротив, там, где он обычно видел выражение пустое, как у совы, сейчас нарисовалась стая ласточек, кружащая вокруг печной трубы; если в прочих случаях в его голове звучал исключительно космический треск, будто череп был не череп, а выброшенная на берег морская раковина, то ныне он потел, краснел и прозревал два десятка разорванных грёз. Эбенезер изучил уши, к которым прикасалась Джоан Тост, как будто в намерении восстановить штудиями зуд, а когда не преуспел ни в малейшей степени, с тревогой признал, что теперь её руки возложены на его сердце.

– Увы мне, Господи, я пошёл на пари! – вскричал он вслух.

Мужественное звучание собственного голоса захватило его. Более того: он впервые заговорил сам с собой и ничуть не смутился.

– Будь у меня ещё один шанс, – заявил себе Эбенезер, – словить момент не составило бы труда! Боже, в какое брожение погрузили меня эти глаза! В какой жар – эти перси!

Он снова взял зерцало, состроил гримасу и вопросил:

– Кто ты теперь, странный малый? Эй, я вижу кипение в твоей крови, суматоху в твоей душе! Джоан Тост отведает мужчины что ни на есть мужественного, окажись девка здесь, чтобы попробовать!

Ему пришло в голову вернуться в «Локетс» на её поиски – вдруг она не уступила домогательствам Бена Оливера. Но ему не хотелось представать перед друзьями так скоро после побега – это, во-первых, а во-вторых…

– Будь проклят я за мою невинность! – ругнулся он, ударяя кулаком по каким-то бумагам. – Что мне известно о таких вещах? Допустим, она пошла бы со мной. Святые угодники! Дальше-то что?

– Однако теперь или никогда, – сказал он себе мрачно. – Эта Джоан Тост видит во мне то, чего раньше не видела ни одна женщина, да и я сам: мужчину, подобного другим мужчинам. И судя по тому, что я знаю, она сотворила его из меня, ибо когда ещё я разговаривал сам с собой? Когда ещё я чувствовал такую мощь? В «Локетс», – скомандовал он себе, – или девственником – в могилу!

Тем не менее он не встал, а предался похотливым, замысловатым грёзам о спасении и благодарности; о кораблекрушении или чуме и выживании обоих; о похищении, побеге и свирепом насилии; о самом сладком, наконец: о растущей славе и вре́менных послаблениях. Осознав же в итоге, что вовсе не собирается в «Локетс», он ударился в самоедство и в отчаянии вернулся к зеркалу.

При виде в нём лица он успокоился.

– Эй там, чудак! Ооо-ооо! Приветик! Тра-ля-ля!

Он ухмылялся и кривлялся в стекло, пока глаза не наполнились слезами, и после, выбившись из сил, заключил физиономию в свои длинные руки. Вскоре он уснул.

Спустя какое-то время во входную дверь, что с улицы, постучали, и не успел Эбенезер очнуться достаточно, чтобы озадачиться этим, как слуга его, Бертран, направленный к нему отцом всего несколькими днями раньше, распахнул дверь в комнату. Сей Бертран был узколицый, широкоглазый бобыль под пятьдесят, коего Эбенезер вообще едва знал, так как Эндрю нанял его, когда юноша ещё находился в Кембридже. С собой, прибыв из поместья Сент-Джайлс, он привёз от отца поэта запечатанный воском конверт с запиской следующего содержания:

Невзирая на то, что жалованья от Питера Паггена, которое не менялось с 1688 года, Эбенезеру едва хватало на самого себя, он принял услуги Бертрана – по крайней мере, на те три месяца, в которые они не будут стоить ничего. К счастью, смежная комната пустовала, и удалось договориться с хозяином о вселении Бертрана туда, где он был всегда досягаем.

И вот этот человек шагнул в комнату, облачённый в ночную рубаху и колпак, весь сияя и, подмигнув, со словами: «К вам леди, сэр» – к великому изумлению Эбенезера, препроводил внутрь Джоан Тост собственной персоной.

– Удаляюсь, – объявил он, подмигнув вторично, и покинул их прежде, чем поэт достаточно оправился, чтобы протестовать. Эбенезер был крайне смятен и немало встревожен перспективой остаться с нею наедине, но Джоан, ничуть не взволнованная, приблизилась к нему, так и сидевшему за письменным столом, и клюнула в щеку.

– Не говорите ничего, – приказала она, снимая шляпу. – Я отлично знаю, что припозднилась, и прошу за это прощения.

Эбенезер сидел в онемении, слишком удивлённый для слов. Джоан жизнерадостно устремилась к окнам, задёрнула занавеси и принялась раздеваться.

– Во всем виноват ваш дружок Бен Оливер со своими тремя гинеями, и со своими четырьмя гинеями, и со своими пятью гинеями, и со своими лапами-клешнями, которыми вцепился в меня! Но шиллинга сверх вашей пятёрки у него не нашлось, или он не захотел его найти, а раз вы предложили первым, я с чистой совестью ушла от этого хамла.

Эбенезер пялился на неё, в голове бушевал пожар.

– Давай же, котик, – позвала Джоан и повернулась к нему раздетая полностью. – Выложи свои гинеи на стол, и пойдём в постельку. Ей-богу, ну и дубак сегодня! Бррр! Прыгай скорее, ну!

Она заскочила в кровать и уютно устроилась, натянув одеяло до подбородка.

– Иди сюда! – повторила чуть резче.

– Боже, я не могу! – сказал Эбенезер. На лице у него был написан восторг, в глазах стояло безумие.

– Ты – что? – вскричала Джоан, откидывая одеяло и в тревоге садясь.

– Я не могу вам заплатить, – объявил Эбенезер.

– Не можешь заплатить! Что за шутки, сэр, выставлять меня на посмешище, когда я отказалась от Бена Оливера и его пяти золотых гиней? Выкладывайте денежки, мистер Кук, скидывайте штаны и больше не шутите со мной шуток!

– Это не шутка, Джоан Тост, – сказал Эбенезер. – Я не могу заплатить ни пять гиней, ни четыре гинеи, ни три. Мне не дать вам и шиллинга. Нет, даже фартинга.

– Как это так! Выходит, вы бедны? – Она схватила его за плечи, словно желая встряхнуть. – Пресвятая Мария, сэр, откройте пошире эти ваши коровьи глаза, я их выцарапаю! Думаете меня обдурить? – Она махом свесила ноги с постели.

– Нет, леди, нет! – воскликнул Эбенезер, падая пред ней на колени. – Нет, у меня есть пять гиней и больше. Но как оценить бесценное? Как покупать Небеса за обычное золото? Ах, Джоан Тост, не просите ценить вас так дёшево! Разве за золото среброногая Фетида разделила ложе с Пелеем[54], родителем Ахиллеса? По-вашему, Венера и Анхис предавались любви, имея в уме пять гиней? Нет, любезная Джоан, мужчина не ищет на рынке милостей богини!