Дело №1979. Дилогия (СИ) - Смолин Павел - Страница 9

— Пришёл.

— Пришёл.

— Картошка с грибами. Садись.

Я снял китель в своей комнате, умылся, вышел на кухню. Сел. Она поставила тарелку, хлеб, соль. Налила себе чаю.

— Устал?

— Нормально.

— Нормально — это устал, — сказала она, не в первый раз.

Я посмотрел на неё.

— Вы про завод «Красный металлург» что-нибудь знаете? Ваш муж там работал?

— В пятидесятых, — сказала она. — Недолго. Потом перешёл в другое место. — Помолчала. — А что?

— Так, работа.

— Понятно. — Она взяла чашку. — Хороший был завод при Сталине. Строгий, но справедливый — я имею в виду порядок. Сейчас говорят разное. Геннадий — вон, сосед наш — он там работает, слесарь. Говорит, воруют. Начальство.

— Кто именно говорит?

— Ну, Геннадий. — Она пожала плечами. — Он пьёт, правда. Но не выдумывает. Если говорит — значит, слышал.

— Геннадий сейчас дома?

Она посмотрела на меня с лёгким удивлением.

— Наверное. Он обычно после смены домой идёт. — Пауза. — Ты есть сначала.

Я ел. Картошка с грибами была хорошей — простая, домашняя, без лишнего. За окном было совсем темно, в стекле отражалась кухня: жёлтый свет лампы, клеёнка в цветочек, Нина Васильевна с чашкой.

— У вас батарея греет? — спросил я между делом.

— Пока да. К ноябрю обычно начинает хуже.

— Скажите, если что.

Она посмотрела на меня.

— Ты каждый раз спрашиваешь про что-нибудь, что починить.

— Ну, — сказал я.

— Это хорошо, — сказала она просто. — Просто странно немного. Обычно молодые не замечают таких вещей.

— Привычка, — сказал я.

— К чему?

— Замечать.

Она кивнула, как будто это что-то объясняло. Может, объясняло.

Я доел, помыл тарелку. Спросил, в какой комнате Геннадий, — она показала. Я постучал.

Геннадий оказался мужиком лет пятидесяти, крупным, с медленными движениями. Открыл дверь, посмотрел на форму.

— Чего?

— Поговорить, если не против.

— Я ничего не делал.

— Знаю. Я не по этому.

Он посторонился неохотно. Я вошёл. В комнате пахло табаком и чем-то кислым — не сильно, просто фоново. На столе стояла початая бутылка «Жигулёвского».

— Вы на «Красном металлурге» работаете?

— Ну.

— Слесарь?

— Ну.

— Что за человек был Савченко?

Геннадий помолчал. Потом сел на стул, взял бутылку, посмотрел на меня.

— Пить будешь?

— Нет, спасибо.

— Я буду. — Он отпил. — Савченко нормальный был мужик. Инженер настоящий, дело знал. Только в последний год сам не свой ходил. Нервный.

— Из-за чего?

— Не знаю из-за чего. Слухи разные. — Геннадий поставил бутылку. — Говорили, что он с Громовым не поладил. Громов этот — он куратор от горкома. Ходит раз в месяц, смотрит. Все его боятся, он это знает и любит.

— Не поладил — это как?

— Ну… — Геннадий поскрёб затылок. — Слышал я разговор. Случайно, я в коридоре был, а они в кабинете. Дверь не до конца закрыта. Савченко говорил: «Я больше не могу». А Громов ему: «Ты уже можешь и не можешь». — Он помолчал. — Не знаю, что это значит. Но после этого Савченко совсем плохой стал.

— Когда это было?

— Месяца два назад, может.

— Геннадий, — сказал я. — Вы кому-нибудь ещё это рассказывали?

Он посмотрел на меня с пониманием.

— Нет.

— Правильно. И не рассказывайте.

Он кивнул. Взял бутылку снова.

— Савченко убили? — спросил он тихо.

Я смотрел на него.

— Пока неизвестно.

— Понятно, — сказал он. — «Пока неизвестно» — это значит убили.

Я не ответил.

— Спасибо, Геннадий.

— Не за что. — Он смотрел в стол. — Нормальный был мужик.

Я вернулся к себе в комнату, сел на кушетку. Достал тетрадь, открыл на новой странице. Написал сверху: Директор. Потом — по пунктам.

Стакан. Запах. Доктор сказал «нет» — слишком быстро.

Конверт. Три счёта. Г. В. С.

Людмила: «Он боялся Громова».

Геннадий: разговор в кабинете. «Я больше не могу» — «Ты уже можешь и не можешь».

Завтра: Петрович.

Закрыл тетрадь. Убрал под матрас.

За стеной было тихо. Где-то в конце коридора Геннадий, наверное, допивал своё «Жигулёвское» и думал о нормальном мужике, которого, скорее всего, убили. Нина Васильевна, наверное, читала перед сном — газету или книгу, без разницы.

Я лёг.

Думал о Громове. О человеке, который умеет делать так, что другие люди исчезают или умирают — и всё выглядит правильно. Это особый талант. Редкий. И очень опасный.

Думал о Зое. О том, что сейчас в моём времени пятница, наверное, уже суббота. Маша, скорее всего, у Зои. Они не знают, что я здесь, — они думают, что меня нет вообще.

Это была привычная мысль, она приходила каждый вечер. Я её не гнал и не держал — просто давал побыть и уходить.

Закрыл глаза.

Завтра Петрович. Завтра Савельева из прокуратуры.

Посмотрим, что за человек.

Субботник назначили на воскресенье.

Это меня немного удивило — суббота была бы логичнее, она так и называется, суббота. Но Горелов объяснил за утренним чаем в пятницу, что в этом месяце субботник перенесли на воскресенье, потому что в субботу у Нечаева какое-то совещание в управлении. Советская логика: совещание важнее, субботник подождёт до воскресенья.

— Форма обязательна? — спросил я.

— Рабочая одежда. Форму не надо.

— Хорошо.

— И не опаздывай. Нечаев это не любит.

Я не опоздал. Пришёл в горотдел в восемь, как и все. Нас было человек двенадцать — весь наличный состав плюс несколько человек из соседнего отдела, которых приписали для объёма. Нечаев стоял у ворот в синей рабочей куртке, с видом человека, которому это занятие не нравится, но который понимает его необходимость.

— По машинам, — сказал он. — Едем на Кирова, пятнадцать. Там забор красить. Два часа работы, потом свободны.

Забор на Кирова, пятнадцать оказался длинным — метров тридцать, деревянный, крашенный когда-то в зелёный, но давно облупившийся. Нам выдали кисти и вёдра с краской — той же зелёной. Я взял кисть, подошёл к своей секции, начал красить.

Работа была бессмысленной и успокаивающей одновременно. Мазок, ещё мазок. Краска ложилась на старое дерево ровно, пахла чем-то химическим и знакомым. Рядом Петрухин красил молча, с таким сосредоточенным видом, будто это было важнейшее задание в его жизни.

Я красил и смотрел по сторонам.

Осень в этом городе была такой же, как везде в средней полосе — серой, влажной, с запахом мокрых листьев и дыма. По улице Кирова изредка проезжали машины. Прохожие оглядывались на нас без особого интереса: люди красят забор, обычное дело.

Я не сразу заметил Зимина.

Он появился со стороны парка — в пальто, с папкой под мышкой, шёл по тротуару. Увидел нашу компанию, замедлил шаг. Потом подошёл к Нечаеву, поздоровался. Они поговорили о чём-то минуту-две — я был далеко, не слышал. Потом Нечаев ему что-то показал, Зимин кивнул и пошёл дальше.

Но перед этим — на долю секунды — посмотрел в мою сторону.

Не на меня конкретно. На нашу группу. Взгляд скользящий, ленивый, как у человека, который просто смотрит по сторонам. Но я видел, как он остановился на мне на долю секунды дольше, чем на остальных.

Может, показалось.

Я вернулся к забору.

— Кто это? — спросил я у Петрухина, кивнув в сторону удаляющегося Зимина.

— Зимин? — Петрухин пожал плечами. — Из горисполкома. Иногда заходит к Нечаеву. По делам, наверное.

— Часто заходит?

— Не знаю. Я его несколько раз видел.

Я кивнул. Продолжил красить. Думал о взгляде — долю секунды дольше, чем нужно.

Может, показалось. Но у меня было правило: если кажется — значит, не показалось. Двенадцать лет оперативной работы вырабатывают это как рефлекс.

В одиннадцать нас отпустили. Я пошёл домой пешком, переоделся, выпил чаю на кухне — Нина Васильевна была в комнате, за закрытой дверью — и к двенадцати был в горотделе.