Дело №1979. Дилогия (СИ) - Смолин Павел - Страница 49

Завтра – воскресенье. К Ирине я не мог прийти в воскресенье просто так, с работой. Это был её единственный выходной. В понедельник с утра – отдам ей в прокуратуре официально.

В воскресенье вечером я остался дома. Починил Нине Васильевне керогаз – она принесла новые фитили, я заменил. Примус заработал, запах керосина ушёл.

– Молодец, – сказала она. – Не ожидала.

– Почему?

– Городские молодые руками не умеют. А ты умеешь.

– Деревенский отец был.

Это было полуправдой. Мой отец – тот, настоящий, в другой жизни, – был инженером, работал с руками хорошо, учил меня. А отец здешнего Воронова – я про него ничего не знал. Но «деревенский отец» звучало правдоподобно, и я уже второй месяц это использовал как объяснение своих неожиданных умений.

Нина Васильевна кивнула. Не стала расспрашивать.

Я поставил чайник. Она села за стол, разложила свою книгу – снова Паустовский, тот же том.

– Почитать? – спросил я.

– Почитай.

Я сел, взял книгу. Она закладкой отметила страницу – я открыл. Рассказ про сбор клюквы – я начал оттуда.

Читал медленно, проговаривая. Мне нравилось читать вслух – не Маше, которой я не успел. Здесь. Нине Васильевне, которая слушала, сложив руки на коленях.

На середине рассказа она сказала:

– Муж у меня читал вслух тоже. По вечерам.

Я поднял голову. Она смотрела в окно, не на меня.

– Следователь, – сказал я. – Вы говорили.

– Говорила. – Пауза. – Пётр. Пётр Сергеевич. Тридцать три года вместе прожили.

Я не закрывал книгу. Держал палец на строке, ждал.

– В шестьдесят втором было дело, – сказала она. – Большое. Он вёл. Против одного человека – тоже большого, тогдашнего секретаря райкома. Дело было не политическое – хозяйственное. Воровство. Петя собрал материалы – прочные, с документами, со свидетелями.

– Закрыли?

– Попросили закрыть. Сначала – вежливо. Потом – не очень. Он не закрыл.

– И?

– Сняли с должности. Отправили на пенсию досрочно, в шестьдесят три. Через два года – инфаркт, умер.

Она перевела взгляд на меня.

– Я знаю, Алёша, ты сейчас тоже во что‑то ввязался. Я вижу, что ты ходишь с бумагами. Что ты поздно возвращаешься. Что у тебя лицо как у Пети тогда. Я не спрашиваю, во что. Это не моё дело. Но хочу сказать одно.

– Скажите.

– Пётр не жалел, что не закрыл. Я потом у него спрашивала – за год до смерти, когда он уже болел. Он сказал: «Если бы закрыл – жил бы с этим. Это было бы хуже».

Она помолчала.

– Я тогда не поняла. Сейчас – понимаю. Есть вещи, с которыми жить нельзя. Лучше без них – даже если дороже.

Я смотрел на неё.

– Нина Васильевна.

– Что?

– Спасибо.

– Не за что. Просто – я не могла молчать. Видишь, и не молчу.

Она кивнула на книгу.

– Читай дальше.

Я читал дальше. Голос был чуть неровный – я выравнивал его через пару фраз. Она слушала, не двигаясь. За окном была ночь, и снег опять шёл – тихо, без ветра, как и всю эту неделю.

В понедельник в девять утра я был у Ирины в прокуратуре.

Она сидела за столом – в тёмном платье, волосы собраны, деловое лицо. Когда я вошёл, подняла голову, увидела папку в моей руке.

– По Потапову?

– По Потапову.

Я положил папку на стол. Сел напротив. Она открыла, начала читать.

Я не говорил – смотрел в окно. За окном двор прокуратуры, голые тополя, дворник чистил снег. Ирина читала минут двадцать. Я не торопил.

Прочитала. Положила папку, сняла очки для чтения – у неё были тонкие, для близорукости, она их носила только за столом.

– Это – возобновление дела против Громова? – спросила она.

– Новое дело. Но Громов – главный подозреваемый.

– Понимаю.

Пауза.

– Алексей, – сказала она. – Я понимаю, что это сложнее, чем просто подать. Там, возможно, будет давление – и на меня, и на тебя.

– Я знаю.

– Ты хочешь, чтобы я приняла?

Я подумал, как ответить. Сказал:

– Я хочу, чтобы ты решала сама. Если скажешь «не сейчас» – я пойму. Если скажешь «нужно больше материалов» – буду собирать. Если скажешь «принимаю» – будем работать.

Она смотрела на меня.

– Подай официально, – сказала она. – Я приму.

Сказано без паузы.

– Точно?

– Точно. – Она постучала пальцем по папке. – Это аналитика хорошая. Косвенный свидетель – слабо, но у тебя есть материал для следственных действий. Тело можно эксгумировать – современная экспертиза покажет больше. Номер машины – пробить по заводу. Лапшина – найти, допросить. Это настоящее дело, не фантазии. Я такие дела не закрываю.

Я кивнул.

– Тогда подаю сегодня.

– Подавай.

Я собрал папку. Встал.

– Алексей, – сказала она, когда я был у двери.

– Да?

– Спасибо, что спросил.

– Что спросил?

– Про решение. Мужчины обычно не спрашивают. Приносят – и ждут согласия.

Я посмотрел на неё.

– Это было твоё дело теперь. Не моё.

Она едва заметно кивнула. Я вышел.

На улице был снег – новый, с утра. Ложился поверх вчерашнего, делал всё снова белым и ровным.

Я пошёл в отдел. Папка в руке была тяжёлая – не весом, а тем, что внутри.

Думал: Горелов с Ириной, два человека. «Я с тобой» и «я приму». Каждый – своим способом. Оба знают, во что ввязываются.

Нина Васильевна – третья. Она не помогает делом. Она помогает тем, что видит и понимает и держит пространство. Её муж не закрыл дело и умер. Она живёт в этом тридцать с лишним лет. Теперь передаёт это мне – не как предостережение, а как свидетельство.

Три человека, которые знают, что я начинаю большое. И все трое – со мной.

Плюс Хорь, плюс Валя, плюс Митрич – которые помогают частями, не видя всей картины, но помогают реально.

В отделе я положил папку на стол Нечаева. Записал на обложке: «От ст. лейтенанта Воронова. Для рассмотрения. С согласованием помощника прокурора Савельевой И. В.». Оставил.

Нечаев придёт к одиннадцати. Прочитает к часу. К двум – вызовет меня.

А пока – я сел за свой стол и начал работать текущие бумаги. Рутину, которую никто не отменял.

За окном шёл снег.

Папка лежала у Нечаева до двух часов.

Он вернулся с совещания в управлении к одиннадцати, зашёл в кабинет, увидел папку. Кивнул дежурному – «пусть заходит, когда прочитаю». Прочитал за два часа. Я это знал – потому что дежурный позвонил в одиннадцать пятнадцать: «Нечаев пришёл, видел папку». А в два ровно Маша‑машинистка пришла ко мне наверх: «К Петру Семёновичу, срочно».

Я спустился.

Нечаев сидел за столом. Папка открыта, страницы перелистаны – видно было, что читал внимательно, карандашом ставил галочки на полях. Он поднял голову, когда я вошёл. Кивнул на стул.

– Садись.

Я сел.

Он смотрел на меня секунд пять молча. Лицо было непроницаемое – служебное. Нечаев умел так смотреть. Не злой, не добрый – никакой.

– Воронов, – сказал он. – Ты понимаешь, что ты принёс.

– Понимаю.

– Скажи.

– Возобновление дела семьдесят четвёртого года, закрытого по указанию сверху. С выходом на Громова и, возможно, на лиц, стоявших над ним.

Он помолчал.

– С согласованием Савельевой.

– Да.

– До меня.

– Да.

– Почему?

Я подумал.

– Потому что мне нужно было понимать, пойдёт ли прокуратура. Если бы вы прочитали первым и сказали «нет» – ваше «нет» было бы административным. Я хотел иметь за спиной её «да», прежде чем идти к вам.

Нечаев смотрел на меня долго.

– Это неправильно по субординации.

– Знаю.

– Но это правильно по существу.

Я промолчал.

Он откинулся на стуле. Закурил – редко у него, только в сложных разговорах. «Беломор». Я подумал ненароком – такая же пачка, как у Хоря.

– Семьдесят четвёртый год, – сказал Нечаев. – Я тогда был зам начальника. Дело Потапова закрывал Лапшин. Закрывал – под моим началом. Я визу ставил.