Ищу няню. Интим не предлагать! (СИ) - "Tommy Glub" - Страница 2

— Маша…

— Папочка, — ее голос мгновенно превращается из возмущенного в медовый, — ну пожа-а-а-а-алуйста. Ты же обещал, что следующую няню я выберу сама. Обещал?

Я вижу, как он закрывает глаза. Как тяжело выдыхает.

Я вижу — и не верю.

— Евгения... — он наконец смотрит прямо на меня. — Когда вы можете приступить?

За три дня назад.

Торговый центр «Галактика» в субботу — это отдельный вид безумия. Толпы людей, гул голосов, бесконечное мелькание витрин и запах корицы из кофейни на первом этаже. Я обычно стараюсь избегать таких мест, но сегодня — особый случай.

Собеседование через три дня. Собеседование, которое может изменить мою жизнь.

Когда я увидела это объявление на сайте агентства, сердце пропустило удар.

«Требуется няня для девочки 9 лет. Проживание не требуется. Оплата — по результатам собеседования».

И цифра. Такая цифра, что я перечитала три раза, решив, что где-то лишний ноль.

Оказалось — не лишний.

Конечно, я понимаю, что шансов у меня немного. Такие семьи наверняка нанимают нянь со знанием трех языков, дипломами Сорбонны и модельной внешностью. Но попытаться-то можно?

«Можно, Женя. Нужно. Ты справишься».

Мой внутренний голос оптимист. Жаль, что он не видит мое отражение в витринах.

Я останавливаюсь у магазина женской одежды и критически осматриваю манекены. Все как одна — тонкие, изящные, с идеальными пропорциями. На них даже мешок из-под картошки смотрелся бы как от кутюр.

Ладно. Хватит ныть. Мне нужна блузка. Простая, строгая, которая скажет: «Я профессионал, мне можно доверить вашего ребенка». А не: «Я последние полгода сидела на больничном и ела пирожные от стресса».

Хотя второе тоже правда.

Захожу внутрь и начинаю методично перебирать вешалки. Белая — слишком скучно. Красная — слишком ярко. О, эта симпатичная, с бантиком… нет, не мой размер. Разумеется.

— Вам помочь? — продавщица материализуется рядом с профессиональной улыбкой.

— Я ищу что-нибудь для собеседования, — говорю я. — Строгое, но не слишком. И желательно в моем размере.

Ее взгляд скользит по мне — быстро, привычно, оценивающе. Я знаю этот взгляд. Я ловлю его каждый день, в каждом магазине одежды.

— У нас есть новая коллекция. Посмотрите вот здесь, — она указывает на дальний угол. Там, где вешалки с пометкой «большие размеры».

Ну да. Конечно.

Я киваю и иду туда, уговаривая себя не обижаться. Она просто делает свою работу. Она просто хочет помочь. Она не виновата, что в нашем обществе женщина сорок восьмого размера автоматически переходит в категорию «большие».

Через пятнадцать минут я все-таки нахожу ее. Идеальную блузку. Светло-голубая, приталенная, с аккуратным воротничком. Не слишком строгая, не слишком легкомысленная. И — о чудо — в моем размере.

— Берете? — продавщица уже протягивает мне пакет.

— Беру.

Так, один пункт выполнен. Теперь можно немного расслабиться и посмотреть что-нибудь для себя. Новый год меньше, чем через месяц, а у меня до сих пор нет платья. Не то чтобы мне было куда в нем идти — скорее всего, буду снова смотреть «Иронию судьбы» с мамой и ее оливье. Но вдруг?

Вдруг случится чудо, и меня позовут на какую-нибудь вечеринку?

Вдруг я получу эту работу и смогу позволить себе что-то красивое?

Вдруг, вдруг, вдруг.

Я захожу в следующий магазин — тот, мимо которого обычно прохожу, не задерживаясь. Витрины сверкают пайетками и шелком, цены заставляют тихо плакать, а размерный ряд заканчивается на сорок четвертом. Но посмотреть-то можно?

Темно-зеленое бархатное, в пол, с открытой спиной — нет, мне не хватит на такое смелости. Красное коктейльное с блестками — на размер меньше, как всегда. Черное классическое — скучно, у меня такое уже есть.

Продавщица поглядывает на меня с плохо скрываемым сомнением, и я решаю ретироваться, пока не стало совсем неловко. Выхожу из магазина, сворачиваю к фонтану в центре атриума — нужно передохнуть и составить план дальнейших действий.

И тогда я слышу плач.

Не обычное детское хныканье из серии «хочу игрушку» или «мороженое упало». Нет. Это отчаянный, надрывный рев ребенка, который по-настоящему напуган.

Я оглядываюсь.

У фонтана, прямо на холодном мраморном бортике, сидит маленькая девочка. Светлые волосы собраны в два растрепанных хвостика, коленки сбиты, на одной — свежая ссадина. Девочка обхватила себя руками и плачет так, будто у нее разбилось сердце.

А вокруг — никого.

Люди проходят мимо, бросают беглые взгляды и идут дальше. Своих дел хватает. Суббота, шопинг, некогда.

Мое сердце сжимается.

Я подхожу ближе и опускаюсь на корточки рядом с ней, стараясь не напугать.

— Эй, — говорю тихо, — привет. Ты в порядке?

Глупый вопрос. Конечно не в порядке, иначе бы не ревела. Но надо же с чего-то начать.

Девочка поднимает голову — и я вижу огромные серые глаза, полные слез, и щеки в веснушках, мокрые и красные.

— Я… я потерялась, — всхлипывает она.

— Ничего страшного, — я сажусь рядом с ней на бортик, не обращая внимания на холодный мрамор. — Мы тебя найдем. То есть — найдем того, с кем ты пришла. Ты с мамой? С папой?

Девочка мотает головой.

— С няней. Но я… — она всхлипывает, — я убежала.

— Убежала? — я стараюсь говорить спокойно, без осуждения. — Почему?

Молчание. Еще один всхлип.

— Она плохая.

— Плохая? — я чуть склоняю голову набок. — Что она сделала?

Девочка шмыгает носом, вытирает щеку рукавом розовой футболки и смотрит на меня исподлобья, будто решая — можно ли доверять. Я терпеливо жду. Дети — они как испуганные зверьки: если давить, только сильнее закроются.

— Она сказала… — голос снова срывается на плач, — она сказала, что раз моя мама умерла, мне надо быть повежливее и никто не будет терпеть мои взбрыки. Что такое взбрыки? И быть поспокойнее. Потому что маме бы не понравилось, что я такая. Такая… — она не может подобрать слово и просто разводит руками, — непослушная.

У меня перехватывает дыхание.

Несколько секунд я не могу ничего сказать. Просто сижу и смотрю на эту девочку — маленькую, потерянную, с разбитыми коленками и разбитым сердцем.

Какая же… Как можно такое говорить ребенку? Как можно использовать память об умершей матери как инструмент манипуляции?

Глубокий вдох.

— Как тебя зовут? — спрашиваю мягко.

— Маша.

— А меня — Женя, — я улыбаюсь ей. — Знаешь что, Маша? Твоя няня сказала очень жестокую вещь. И неправильную.

Маша моргает.

— Неправильную?

— Абсолютно, — киваю уверенно. — Во-первых, ты не непослушная. Ты живая. Ты бегаешь, играешь, иногда шумишь — и это совершенно нормально. Так и должно быть в твоем возрасте.

— Правда? — в ее голосе недоверие.

— Правда-правда. Я знаю, о чем говорю. Я работала в детском саду, у меня было двадцать пять маленьких девочек и мальчиков, чуть меньше тебя. И поверь, если бы дети сидели тихо и не бегали — вот тогда бы я забеспокоилась.

Маша хихикает сквозь слезы.

— Двадцать пять?

— Ага. Иногда мне казалось, что их сорок. Или сто. Особенно после тихого часа, когда они все просыпались одновременно.

Еще один смешок. Уже лучше.

— А во-вторых, — продолжаю я, — я уверена, что твоей маме ты нравилась именно такой. Живой, шумной, непослушной. Ты же ее дочка. Она любила тебя любой.

Нижняя губа Маши снова начинает дрожать.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что это мамы, — говорю просто. — Это их суперспособность. Любить нас такими, какие мы есть.

Маша молчит. Слезы все еще катятся по щекам, но плач прекратился. Она смотрит на меня так, будто пытается понять — правду я говорю или просто утешаю.

— Я скучаю по ней, — наконец шепчет она.

— Конечно скучаешь. Это нормально.

— Папа говорит, что не надо плакать. Что мама бы не хотела.

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не выругаться. Что за семейка? Похоже, тут все решили, что знают, чего бы хотела умершая женщина, и используют это как аргумент против живого ребенка.