Когда зацветут яблони - Идрисова Алсу - Страница 5

– Фуф, напугала. Только в сон провалилась – ты орешь тут. Чего тебе?

– Груш, дай мне платье свое красное, пожалуйста! – зашептала горячо Лизка. – И помаду свою.

– А ты мне чего дашь? – прищурилась хитро Грушка. – Просто так ничего не дам, нет.

– А я яички тебе принесла, – затараторила Лизка, выгружая на стол из подола десяток куриных яиц. – Свеженькие, Грунь, только из-под курочки!

– Ох ма, – Груня поднялась и со вкусом зевнула. – Котьку таки решила охомутать, девка? Добре. Поплачет еще Клавка, ой поплачет, – мстительно сказала она, распахивая скрипучие дверки платяного шкафа. – Щас мы из тебя принцессу сделаем. А ну садись. И слушай внимательно, учить буду.

– Лизавета принарядилась, как я погляжу. Невестка, поди, подарочек привезла?

Никитична, еще одна соседка Катерины Ивановны, цепким взглядом оглядела Лизин наряд.

– Ага, как же, дождешься от нее подарочек, – Лизка предупредительно посмотрела на мать, как бы запрещая выдавать ее. – Сама купила. Поднакопила денег и купила, – она любовно оправила широкий подол платья и кинула кокетливый взгляд на другой конец стола – туда, где сидел Котька.

В доме из-за пекущихся пирогов царила невероятная духота – не помогали даже распахнутые настежь окна и двери. Поэтому стол для гостей решено было поставить на улице, под сенью яблонь. Края праздничной белой скатерти колыхались на ветру, как паруса. Алия всполошенной птицей носилась из кухни на улицу, вынося одно за другим тяжелые блюда.

– Да хватит, доченька, садись, – пробовала ее остановить Катерина Ивановна. – Уже ж всего полно на столе. Чай, и ножки устали.

– Сейчас, еще хлеб забыла, – ответом Катерине Ивановне была взметнувшаяся в воздухе черная коса.

– Чудна́я она у тебя, Катерина, – заметила сухо Никитична, подавая захныкавшему Никитке пару ягодок со стола. – Угодить хочет ли че ли? И быстроногая какая, хоть и брюхата.

– Мягко стелет, да каково спать будет! – со злобой сказала Лиза. – Я знаю таких черемисок – себе на уме, хитренькие. Юрку, маму – всех под свою дудку плясать еще заставит, вот увидите!

– Ты думай че говоришь, Лизавета! – не выдержала Катерина Ивановна. – Она теперь не чужая нам. Уйми свой язык поганый.

– Вот уж и язык у меня поганый стал, – процедила Лизка. – Вот так вот она всех перессорит здесь, монгольщина эта. На цыпочках еще всех заставит ходить! Да живите как знаете, мне-то что. Уеду на север на заработки, еще вспомните мои слова.

– Да ты вроде весной на север собиралася?! – удивилась Никитична. – А сейчас уж лето заканчивается.

– Собиралась, – не смутилась Лизка. – Вот поднакоплю денег и уеду. Да и Никита маленький еще, жалко его, как он без матери будет. – Она с нежностью погладила уцепившегося двумя ручками за лавку Никиту.

– Жалко, жалко, без матери-то какой догляд, – словно самой себе сказала Никитична. – Так-то оно, конечно, получше б было, Лизка, с работой твоей. За работу-то деньги платят. И мальчонку бы приодела – гляди вон, на штанишках дыра какая.

– Да какое ему новое – на нем одежда горит просто! – в сердцах сказала Лизка, краснея от досады. – Не успеешь новое надеть – и снова здорово: то дыра, то пятно. Пусть так ходит. Не дорос малец до нарядов.

– Матери легше было бы, Лизавета, – словно не слыша ее слов, сказала тихо Никитична. – Она вон, сердешная, бьется, чтоб тебя, корову этакую, прокормить.

– А мне че, много надо, что ли? – вскинулась в бешенстве Лиза. – Тарелка супа – и спасибо! Нет, мам, если тебе тяжело, ты так и скажи! Я сегодня же уеду! Что ты меня куском хлеба попрекаешь?!

– Да никто тебя не попрекает, Господи!.. – воскликнула Катерина Ивановна испуганно. – Живи сколько хочешь. Неужто мне родное дитя не дорого?! А ты, Никитична, не болтай вздор. Я за этим мальцом приглядеть-то толком не смогу – знаешь какой он смутьян?

– Тебе, Лизавета, не мешало бы совестью обзавестись, – Никитична упорно продолжала гнуть свою линию, – да спросить у матери: «Как у тебя, мол, дела, милая мама, не тяжело ли тебе? Может, подсобить чем нужно?» Как ни посмотрю – Катерина в огороде на картошке пластается, а ты, Лизка, под яблонькой прохлаждаешься. Матери сколько лет, знаешь ли? А то, что сердце ее мучает? Знаешь, нет?!

– Анна Никитична, я у вас советов, кажется, не просила! – голос Лизки задрожал от обиды и гнева. – И на вашем месте я бы со своими внуками разбиралась. Что ж они из города не едут к вам? Не шибко скучают, наверно?

Высказавшись таким образом, она проворно встала и, не дожидаясь ответа Никитичны, пересела на другой конец стола – Котька с Юрой горячо обсуждали там что-то интересное. Клавка вскинула на Лизку неприязненный взгляд, но та с достоинством выдержала его.

– А сыграй нам, Котька! – весело сказала она, стреляя глазами в Костю и сама подала ему видавшую виды гармонь-хромку. – Люблю слушать, как ты играешь. А я спеть могу.

Смущенный таким вниманием Котька отвел глаза от выреза Лизкиного платья. Довольная произведенным эффектом, Лиза села вплотную к Котьке, едва касаясь его колена. Наклонившись, чтобы шепнуть ему на ухо название песни, она словно невзначай коснулась его формами. Клавка – тощая, словно селедка, – ревниво наблюдала за ними, словно собака, охраняющая свое добро.

– Лиза, мы разговариваем тут, – попытался остановить ее Юра. – Иди лучше Алие помоги, тарелки вот хоть раздай.

– Жене своей сам помогай, – звонко сказала Лиза, – раз уж в подкаблучники ей записался. А я буду петь. Коть, начинай.

Играя, Котька виновато смотрел на Клаву, словно извинялся за напор Лизы: и за ее теплое колено рядом, и за вырез, и за слова песни, будто адресованные ему, Котьке, лучшему гармонисту деревни. Воспользовавшись тем, что Клавка потянулась за пирогом, Лиза вплотную приблизила свои губы к жесткому, пропахшему табаком уху Котьки и шепнула ему, обдавая крепким запахом сладких духов Груни:

– Сегодня в полночь, за заброшенной фермой. Приходи.

– Да спи ты уже, несносный ребенок!

Раздраженная донельзя Лизка снова принялась качать кроватку, но Никитка, недовольный поспешным укладыванием, не торопился засыпать. Отбросив одеяльце, он тщетно тянул к матери руки, требуя взять его к себе, а потом и вовсе отчаянно заплакал.

– Тихо ты! Всех в доме перебудишь! – Лизка выхватила Никитку из кровати и принялась ходить с ним по комнате, монотонно напевая «Ааа-ааа». В доме было тихо, лишь за стенкой изредка всхрапывала уставшая от дневных дел Катерина Ивановна.

– Спи, сыночек, спи! – увещевала Никиту Лизка. – Одни мы с тобой на всем белом свете, одни. Папашка твой носу не кажет, подлец этакий. Тщщ, тщщщщ, не кричи! Что, не нравится, когда папку обзывают? А маме каково было там жить, вспомни-ка! Нечего и плакать о нем, сыночек, да? А нам и у бабки хорошо. Хорошо ведь у бабки, а? Спи. Маме уйти надо.

С беспокойством думая о том, что Никитка ворочается и постанывает во сне – а значит, сон его будет неглубоким, Лизка осторожно выпрыгнула из окна в сад. Конечно, можно было бы пройти и через сени, но Лизка побоялась натолкнуться на мать.

Вид дочери сейчас вызвал бы у Катерины Ивановны массу вопросов. Так и не снявшая Грушиного платья Лиза накрасилась, как вышедший на тропу войны индеец: свои бесцветные редкие брови она подвела углем, тонкие губы накрасила помадой той же Груши, а на щеки густо нанесла румяна из круглой маленькой баночки. Баночку эту Лизка купила в городе за бешеные деньги и берегла как зеницу ока.