Когда зацветут яблони - Идрисова Алсу - Страница 2

– Как?! Алия? – в ужасе переспросила Катерина Ивановна, нашаривая рукой стул за спиной. – Она что, еще и черемиска?!

«Черемиска», улыбаясь, закивала головой и, к полной неожиданности всех присутствующих, с жаром поцеловала руки Катерины Ивановны. Несмотря на огромный живот, двигалась она с легкостью пушинки. Коса, достававшая девушке до пояса, била ее по спине при каждом шаге.

– Почему черемиска? Татарка она. – Юра оторвал от подола Алии мальчонку и развернул лицом к Катерине Ивановне и притихшей Лизе. – А это Роберт, наш сын, – с нажимом сказал он, сделав акцент на слове «наш».

Катерина Ивановна, помертвев лицом, молчала. Не такую невестку она хотела для сына – далеко не такую. Невесткой ей виделась девушка с русой косой и голубыми глазами, с тихим и ласковым голосом и милым сердцу русским именем. А тут такой срам! Чужая кровь, чужие традиции. И коса-то у нее эта – как змея. И татарчонок ее наглый какой, уже со стола пряник стянул.

– Вот, значит, почему не вез невесту, – горько вымолвила Катерина Ивановна, сурово глядя на сына, – Знал, что не ко двору придется черемиска твоя. Что ж не говорит она у тебя ничего? Немая, что ли?

Щеки на кругленьком, словно лик луны, лице девушки вспыхнули от стыда. С силой оторвав сына от стола, она привлекла его к себе, словно находилась в клетке со злыми тиграми и хотела защитить ребенка от хищников. Потом она развернулась к Юре и сказала ему что-то резкое на незнакомом языке. К удивлению Катерины Ивановны, Юра залопотал в ответ что-то оправдательное. Алия покачала головой и вышла из комнаты, не глядя ни на кого, и увела за собой сына.

– Ха! Ушла! Вот и познакомились, – хмыкнула молчавшая до тех пор Лиза. – Ну, братец, удивил так удивил. Ты на мать-то посмотри, до сих пор в себя прийти не может. Да, хороша Маша – да не наша. То есть Алия. То ли я, то ли не я! Что за имя такое, Господи. Еще и с нагулышем.

– Обыкновенное имя. Татарское. Не лучше и не хуже, чем Лиза, – шепотом ответил Юра, и Лиза поняла – он в бешенстве. Чем злее становился Юрка, тем тише он разговаривал – так повелось еще с детства, и кому, как не Лизе, было не знать об этом. – Имя это, если вдруг кому интересно, означает «Подарок небес», – в глазах Юры заметались молнии – этакие молнии-убийцы, освещающие самые темные и жаркие июльские ночи. Он сел за празднично накрытый стол, с беспокойством посмотрел в окно и снова повернулся к сестре и матери. – Нет, мама, она не немая, просто плохо говорит по-русски и немного стесняется. И мальчик этот – не нагулыш. Вдова она, мужа похоронила, осталась с сыном одна. Да, я тебя обманул – любит она деревню, сама оттуда родом. А не вез я ее сюда только потому, что знал: не понравится она вам. Вот только не вам с ней жить, ясно? А я для себя уже все давно решил. Извините – посоветоваться забыл с вами! – в голосе Юры зазвучали металлические нотки.

Женщины слушали, скорбно понурившись. Лизавета от злости кусала тонкие губы.

– Чем же взяла она тебя, сынок? Неужто в селе мы бы для тебя не подобрали хорошую девушку, без богатого приданого, а? – спросила Катерина Ивановна, с жалостью глядя на сына.

– А когда Лизку замуж выдавать будешь, ее приданое куда денется? – зловеще спросил Юрка, громыхнув тяжелым кулаком по столу так, что обе женщины вздрогнули от неожиданности, а в маленькой горнице за занавеской проснулся и заплакал Никитка. – Значит, так. Алия – моя жена. Обижать ее я вам не позволю ни словом, ни взглядом. А начнете козни против нее плести – смотрите у меня обе.

Он резко встал и вышел за дверь, громыхнув ею об косяк так, что со стены сорвалась картина с вышитыми цветами – творение Катерины Ивановны. Лизка, проворно вскочив с места, прильнула к окну, не обращая внимания на требовательный плач сына из комнаты.

– Мальчонка этот клубнику уже высматривает на грядках, – мигом наябедничала она матери. – А девка стоит – будто плачет, Юрка ее лицо в руках держит и говорит что-то. Дождь там накрапывает – он ее пиджачком своим укрыл. Интересно, они что, правда пожениться успели?

– К ребенку иди! Вона надрывается как, не слышишь ли, че ли? – прикрикнула на дочь Катерина Ивановна. Дождавшись, когда обиженно поджавшая губы Лизка скроется в комнате, она подошла к окну и выглянула в сад.

– Ночная кукушка всегда дневную перекукует, – горестно заключила она, наблюдая за молодой парой из окна. – Господи, Господи!.. Ведь видный парень такой, и в школе учился прилично, а вот поди же – свернул на кривую дорожку, с черемиской связался. Вздурила она ему голову, не иначе. Ох, грехи мои тяжкие! Знать бы хоть, от Юрки пузата али нет. Лизка, щи неси на стол да язык прикуси свой змеиный. Ты своего брата знаешь – у него слова с делом не расходятся. Сиди и улыбайся, поняла?

– Поняла, – сердито отозвалась Лизка, появляясь из комнаты с ребенком на руках. – Только черемиску эту я выведу на чистую воду, вот увидишь! И всю ее хитрую монгольскую сущность Юрке открою. Вот и посмотрим тогда, кто ему дороже!

– Чижало им жить будет, Лизка, сердцем чую. Чижало! – в сердцах сказала Катерина Ивановна, наливая себе пятую чашку чая из пузатого самовара. – Не понимает она наших традиций. И Бог у нее в душе не наш. Свой, Магометанский. А до нашего, поди, и дела ей нет.

– И не говори! – Лизка с опаской взглянула на дверь, опасаясь появления брата, и, понизив голос до шепота, доверительно сообщила: – Видела я, как она на тебя смотрела, когда ты иконку ей поднесла для поцелуя. Явно ведь не понимала, что делать надо. А ручки тебе лобызать при встрече кинулась, подлиза такая!

– Этак она и уборку в Пасху затеет, – разволновалась Катерина Ивановна. – Надо будет Юрке-то сказать, чтоб хоть он…

– Ха! Юрке сказать, – передразнила Лизку мать. – Отрезанный он уже ломоть, мам, обратно не приставишь. Околдовала она его – пропал парень! Слышала, как он по-басурмански уже болтает? А она по-русски только «Спасибо» и сказала, когда ты браслет ей подарила. Лучше б мне его отдала – все равно эта гордячка носить его не будет!

– Будет – не будет – это уж не мое дело! И передается он от невестки к невестке, мне еще его твоя бабка дарила, а ей – ее свекруха. Да и как было не подарить? Юрка и так на меня глазами зыркает. И шепотом мне сказал еще: «Это она, говорит, меня заставила сюда приехать. И подарок тебе приготовила, и радовалась, как ребенок, что маму мою увидит». Вот, мол, какая хорошая у меня жена, а ты ей козью морду строишь!

– А что за подарок-то? – полюбопытствовала Лизка.

– Ой, Лизка, такой набор красивый! Коробочка такая, а в ней на бархатке ложки и вилки мельхиоровые лежат! – радостно сказала Катерина Ивановна. – Да я вот сейчас и открою. Они из баньки выйдут – и за стол сразу, а мы…

– Ты погоди-ка ложки вынимать! – оборвала ее Лизка, хмурясь. – Не барыня, и деревянной ложкой щи похлебает. А наборчик этот в шкаф убери. Я его с собой скоро заберу, когда замуж выйду.

– Это как это скоро замуж выйду? – заклокотала Катерина Ивановна, почуяв неладное. – Лизка, ты от матери ничего не скрывай! Говори правду-матку: есть кто у тебя на примете али нет?!

– Ой, да ну что сразу с расспросами лезть… Это я так сказала, в перспективе, – туманно ответила Лизка, выглядывая в окошко. – Все, идут, тссс! Ни слова о нашей черемиске, а то братец нам головы оторвет!

– В перс-пек-ти-ве, – шепотом повторила сбитая с толку Катерина Ивановна. Неспроста Лизка тему закруглила, ох, неспроста! Надо бы к ней присмотреться получше, да когда там… – дел у Катерины Ивановны было невпроворот.

В пять утра Катерина Ивановна поднималась и шла доить корову Зойку и выгонять ее на пастбище. Месила тесто, сажала в печку высокий круглый хлеб. Сгоняла к озеру гусей и уток, готовила мешанку для кур и свиней, готовила обед. За одним делом следовало второе, третье, десятое. Дела шли друг за другом, в четком армейском порядке, отточенном целыми годами. И в годах тех была вся человеческая жизнь.

Лизу не будила – жалела. Никитка часто плакал по ночам, поднимая мать, и Катерина Ивановна давала дочери выспаться. Она старалась делать свои дела бесшумно: ходила по дому на цыпочках, шикала на слишком громко требовавшего еду кота Василия или вовсе выгоняла его на улицу – «Ступай мышей ловить, дармоед». Ставни в горницах тоже не трогала, и до самого полудня в доме царил зеленый полумрак.