Преследуя Ноябрь - Мэзер Адриана - Страница 14

– Нет, – шепчет он, и я вижу в его глазах предупреждение.

– Но это моя лучшая… Я должна, – говорю я голосом, в котором ясно звучит отчаяние. Пытаюсь высвободиться, но он крепко держит меня за руку.

– Что, если кто-то наблюдает за твоим домом? Что, если за Эмили сейчас следят? – шепчет он в ответ. – Подумай, Новембер. Я вижу по твоему лицу, как много она для тебя значит. Не подвергай свою подругу опасности, как однажды сделал я.

Упрямо мотаю головой, чувствуя, как глаза наполняются слезами. Я не могу быть так близко к Эмили и ничего не делать.

– Но если Львы знали про Пембрук, почему Коннер грозился нас убить, если я не расскажу, где живу?

Аш смотрит на меня с самым серьезным видом:

– Два варианта. Первый: Львы все узнали, но из-за задержек со связью Коннер не получил от них новостей. Или второй: Коннер не знал всего, что знает его Семья. Мы не представляем, что Львам известно, а что нет. Неужели ты хочешь рискнуть ее жизнью, основываясь на простом предположении?

Эмили вылезает из машины, и я отворачиваюсь от Аша. Волосы у нее собраны в высокий хвост, на ней красные меховые наушники, длинное приталенное пальто и совершенно непрактичные зимние сапоги на каблуке. Я крепко стискиваю зубы, пытаясь не разреветься.

– Вот эти, – говорит Эмили, указывая на цветущие орхидеи в лавке флориста. – Фиолетовые орхидеи – самые красивые цветы в мире, согласна? Воплощенная элегантность.

Взглянув на цену, я делаю очень глубокий вдох. И предлагаю:

– А может, розы?

– Розы – это по твоей части, – отвечает Эмили с таким видом, будто я должна была сама догадаться.

– Ну уж нет, розы совсем не по моей части, просто это часть моего имени, – говорю я и тут же жалею об этом. Я люблю розы. Пока мама была жива, каждое лето у нас по всему дому стояли букеты роз.

– Если бы сегодня был твой день рождения, я бы подарила тебе белые розы, – говорит Эмили, потому что, хотя я и утверждаю, что не люблю розы, она меня слишком хорошо знает. – Но день рождения не у тебя. А у меня.

По ее тону я понимаю, что никакие уговоры не заставят ее передумать.

Сжимаю пальцами переносицу.

– Давай во всем разберемся. Ты хочешь, чтобы я купила тебе орхидеи. А потом, вместо того чтобы подарить их тебе, как сделал бы любой нормальный человек, я должна тайком оставить их у тебя на парте и притвориться, что они не от меня? – Я с сомнением смотрю на нее.

Эмили сжимает руки и вскрикивает:

– Будет восхитительно!

– Слишком театрально, – со смехом возражаю я.

Она смотрит на меня с лукавой улыбкой:

– Это одно и то же.

Эмили поднимается на наше крыльцо и кладет белую розу поверх груды роз, уже лежащих у двери. Она что, приходит сюда каждый день с тех пор, как я пропала, и приносит мне розы? От этой мысли я буквально немею, сердце вырывается из груди. Я настолько сосредоточилась на том, чтобы выжить в Академии, что даже не думала, как Эмили переживает мое исчезновение.

Она опускается на колени и произносит несколько слов – мне не удается их расслышать, – а потом снова встает. Даже отсюда, из-за кустов, я вижу, что глаза у нее красные. Она утирает слезы тыльной стороной варежки. Я повторяю ее жест. Больше всего на свете мне сейчас хочется, чтобы моя лучшая подруга больше не грустила. Она возвращается к машине, и я с огромным трудом сдерживаюсь, чтобы ее не окликнуть. А когда она захлопывает дверцу, мне кажется, что я лишилась чего-то по-настоящему ценного. Эмили заводит мотор, отъезжает, и ее серебристая машина скачет по ухабам грунтовой дорожки, потом сворачивает за угол и исчезает за высокими деревьями.

Прижимаю пальцы к бровям, несколько раз глубоко вдыхаю и только после этого смотрю на Аша: я знаю, что иначе не выдержу.

– Хочешь побыть одна? – с тревогой спрашивает Аш. В его глазах я вижу немой вопрос, который толком не могу разгадать.

– Нет, – шепотом отвечаю я и отворачиваюсь. – Давай просто пойдем.

Жестом показываю ему, чтобы он шел за мной, и сосредоточиваюсь на том, что нам предстоит. Снимаю парик, убираю его в сумку, надеваю капюшон. А потом зигзагами провожу Аша вокруг своего дома по скрытой от посторонних глаз тропке, где нас вряд ли кто-то увидит. Футах в пяти от открытого пространства – газона за домом – выставляю руку, показывая Ашу, что нужно остановиться. Мы оба стоим совершенно неподвижно, не издавая ни звука, вслушиваясь и всматриваясь в окружающий нас лес в поисках Стратегов.

Убедившись, что непосредственной опасности нет, я поворачиваюсь к Ашу и киваю ему.

– Давай бегом, – шепчет он мне в ухо, согревая его своим теплым дыханием.

И мы бежим. На полной скорости проносимся по газону. Взлетаем на крыльцо – я перескакиваю разом через две ступеньки, как делала всю жизнь, и, вопреки всем грозящим нам опасностям, улыбаюсь этому воспоминанию. Вытаскиваю из кармана куртки ключи и не глядя нахожу нужный. Сую ключ в замок и одновременно поворачиваю ручку, чтобы он не щелкнул. Уже через пять секунд мы вваливаемся внутрь, и Аш бесшумно закрывает за нами дверь.

Застываю на месте и оглядываю нашу гостиную, чтобы убедиться, что нам не грозит никакая опасность. Аш проверяет ванную и папину спальню, я осматриваю кухню и свою комнату. Открыв все двери, оглядев шкафы, заглянув под кровати и не обнаружив в доме ни единого Стратега, мы молча возвращаемся в гостиную. Я чувствую, что напряжение, сковывавшее мои плечи, чуть отступило.

Все выглядит точно так, как в тот вечер, когда я уезжала в Академию Абскондити. Наверное, папа отвез меня в аэропорт, но назад уже не вернулся. На мягком рыжеватом диване по-прежнему валяется красный клетчатый плед, на столике стоит миска с остатками недоеденного попкорна. В гостиной, как и всегда, чуть пахнет камином, в пластмассовом поддоне для обуви у входной двери стоят папины зимние ботинки. Краткий миг я почти верю, что никакой Академии вообще не было, тетя Джо жива, а папа скоро вернется с работы. Я так отчаянно надеюсь на это, что крепко зажмуриваюсь, стараясь подольше удержать в голове этот миг.

– Какое у вас здесь есть оружие? – спрашивает Аш, и реальность нашего положения мгновенно развеивает надежду.

– М-да. Давай посмотрим, – говорю я и неохотно поворачиваю к двери. – У меня в комнате коллекция ножей.

Аш кивает:

– Ножи сгодятся. Их легко спрятать. Покажешь?

Веду его в свою комнату. На пороге он застывает и внимательно оглядывает обстановку. Кровать у меня сделана из досок и изогнутых отполированных веток, сплетающихся в свод, – папа смастерил ее на мой тринадцатый день рождения. По потолку, выкрашенному небесно-голубой краской, бегут облака. На комоде сидят плюшевые игрушки, стены завешаны коллажами из фотографий, на стуле перед письменным столом свалена куча одежды – это я выбирала, что взять с собой в Академию.

Тогда я еще не знала, что мне выдадут форму, а личные вещи спрячут. Папа мне об этом не сказал. Он вообще не сказал мне о многом – например, о том, что тетя Джо мертва. Если подумать, единственное, насчет чего он мне не соврал, – что нам нужно срочно уехать. Знаю, нельзя его винить, он ведь просто пытался меня уберечь, понимая, что если я узнаю правду, то ни за что не отправлюсь в Академию. Но порой, когда у меня не остается сил рассуждать разумно, я ужасно злюсь, что он не взял меня с собой. С тех пор как мне исполнилось шесть, мы во всем полагались друг на друга и все делали вместе. Но теперь он где-то в Европе, один, без меня.

Со вздохом мотаю головой, отгоняя эти мысли. А потом открываю ящик комода, веду пальцами вдоль бортика, нащупываю знакомое углубление и приподнимаю двойное дно. Вытаскиваю свой любимый засапожный нож – папа подарил мне его, когда мне было десять, – и складной Browning Black Label: его закрепляю под свитером, на петле для ремня.

Я вскрикиваю так оглушительно, что папа откидывается как можно дальше от меня, на спинку дивана.