Старый Нью-Йорк - Уортон Эдит - Страница 5

Обо всем этом Льюис догадывался; а еще догадывался, что два года скитаний задуманы отцом как подготовка к реализации честолюбивых матримониальных планов, в которых сын не будет иметь даже совещательного голоса.

«Ради достижения собственных целей он бросит к моим ногам весь мир», – заключил молодой человек, спускаясь к семейному завтраку.

Мистер Рейси еще никогда не выглядел элегантнее. Безукоризненно белые парусиновые брюки стянуты лайковыми сапогами, тонкий кашемировый сюртук и бежевый пикейный жилет под белоснежным галстуком делали его столь же свежим, как само утро, и столь же аппетитным, как поданные к завтраку персики и сливки.

На другом конце стола расположилась миссис Рейси, не уступавшая мужу в безупречности одеяния, однако несколько бледная лицом, как и подобает матери, готовящейся к расставанию с единственным сыном; необычайно румяная Сара Энн, сидевшая между ними, изо всех сил старалась заслонить пустующее место сестры. Льюис поприветствовал семейство и сел справа от матери.

Мистер Рейси достал свои гильошированные часы с репетиром, снял с массивной золотой цепочки и положил рядом с собою на стол.

– Мэри Аделин снова опаздывает. Довольно необычно для любящей сестры опаздывать на последний завтрак с единственным братом, уезжающим на два года.

– О, мистер Рейси! – неуверенно произнесла его жена.

– Я просто говорю, что это необычно, – саркастически заметил мистер Рейси. – Может, судьба подарила мне эксцентричную дочь?

– Боюсь, у Мэри Аделин начинается мигрень, сэр, – торопливо промолвила Сара Энн. – Она пыталась подняться, но не сумела.

В ответ мистер Рейси лишь иронически поднял бровь, и Льюис поспешно вмешался:

– Мне жаль, сэр, вероятно, в том моя вина…

Миссис Рейси побелела, Сара Энн побагровела, а мистер Рейси лишь повторил последние слова с чопорным скептицизмом:

– Твоя… вина?

– Ведь это я был причиной чрезмерно пышного празднества вчера, сэр.

Отец семейства благодушно рассмеялся, молнии в его глазах погасли. Он отодвинул стул и кивнул сыну с улыбкой; оставив дам мыть чашки (как все еще было принято в благородных семействах), мужчины отправились в рабочий кабинет мистера Рейси.

Работал здесь мистер Рейси, по всей видимости, лишь со счетами, да еще над собой – старался сделаться как можно более непереносимым для своей семьи. Комнатка была маленькой и пугающе пустой; молодой человек, всегда переступавший ее порог с замиранием сердца, почувствовал, что сейчас она стала еще теснее, чем прежде. «Вот оно!» – подумал он.

Мистер Рейси уселся в единственное кресло и начал:

– Сын мой, у нас немного времени, но на то, что я должен сказать, его хватит. Через несколько часов ты отправишься в свое великое путешествие: важнейшее событие в жизни любого молодого человека. Таланты и характер в сочетании со средствами дарят мне надежду, что в твоем случае этот опыт будет судьбоносным. Я жду, что домой ты вернешься мужчиной…

Пока что никаких неожиданностей в речи отца не обнаружилось; Льюис мог бы заранее пересказать ее содержание. Он склонил голову в знак согласия, и мистер Рейси продолжил:

– Мужчиной, готовым играть роль, важную роль в жизни общества. Ты станешь значительной фигурой в Нью-Йорке, мой мальчик, средства я тебе предоставлю. – Прочистив горло, он продолжал: – Но одних только средств недостаточно, хотя не стоит забывать, что без них не обойтись. Образование, лоск, широкий кругозор – вот чего не хватает многим нашим уважаемым людям. Что они понимают в живописи или литературе? У нас здесь просто не было времени ни на то, ни на другое… ты что-то сказал?

Мистер Рейси прервался с сокрушительной учтивостью.

– Я… нет-нет, – пробормотал его сын.

– Ага; я-то подумал, ты собираешься возразить, упомянув какого-нибудь богохульного писаку, снискавшего своими рифмованными бреднями, как говорят, некоторую славу в местных пивных.

Льюис покраснел от намека, но промолчал.

– Где наш Байрон? Скотт? Где наш Шекспир? И в живописи то же самое. Где наши Старые мастера? Да, у нас есть талантливые современники, но чтобы узреть работы гениев, мы вынуждены оглядываться назад; и в большинстве случаев довольствоваться копиями… так вот, я знаю, мой мальчик, что затронул чувствительную струну! Твоя любовь к искусству не пропала втуне, я намерен сделать все, что в моих силах, чтобы тебя поощрить. Твое будущее общественное положение почтенного джентльмена и состоятельного человека не позволит стать выдающимся художником или знаменитым скульптором, однако я не стану возражать против этих видов искусства в качестве увлечения. По крайней мере, пока ты за границей. Они разовьют твой вкус, укрепят взгляды и наделят проницательностью, что поможет выбрать несколько шедевров, которые ты для меня купишь. Подлинников, мой мальчик. Копии, – говорил мистер Рейси с особым нажимом, – предназначены для неразборчивых и обделенных жизненными благами. Да, дорогой Льюис, я намерен основать галерею шедевров. Твоя мать разделяет это стремление – она жаждет увидеть на наших стенах несколько оригинальных творений итальянских мастеров. Вряд ли мы сможем замахнуться на Рафаэля, но Доменикино, Альбани, Карло Дольчи, Гверчино, Карло Маратта, может быть, несколько благородных пейзажей Сальватора Розы… понимаешь мою мысль? Это будет галерея Рейси; собрать ее ядро – вот твоя миссия. Думается, я не мог измыслить для своего сына задания более приятного.

Мистер Рейси умолк, вытирая пот со лба.

– О, сэр! Так и есть! – воскликнул Льюис, вспыхнув и побледнев. Об этой части плана отца он не подозревал, и сейчас его сердце переполняла гордость за столь неожиданно возложенную на него миссию. Ничто в этот миг не могло сделать его увереннее и счастливее. На мгновение он забыл о любви, о Триши, обо всем на свете в предвкушении восторга рассматривать величайшие произведения искусства, о которых он так долго мечтал, и рассматривать не как рядовой, алчущий прикоснуться к прекрасному зритель, а как тот, в чьей власти увезти малую толику этих сокровищ с собой. Он с трудом мог осознать случившееся, и, как обычно, пережитое потрясение лишило его дара речи.

Льюис слышал, как отец развивает мысль, объясняя с обычной напыщенной тщательностью, что один из компаньонов лондонского банка, в котором были размещены средства Льюиса, известный коллекционер, согласился снабдить юного путешественника рекомендательными письмами к другим ценителям искусства во Франции и Италии, чтобы приобретения Льюиса осуществлялись под бдительным руководством сведущих людей.

В заключение мистер Рейси произнес:

– Именно для того, чтобы поставить тебя на одну ступень с лучшими коллекционерами Старого Света, я предоставил в твое распоряжение столь значительную сумму. Полагаю, на десять тысяч долларов ты сможешь путешествовать два года, ни в чем себе не отказывая; и я намерен положить на твой счет еще пять тысяч. – Он сделал паузу, давая словам улечься в голове сына. – Пять тысяч долларов на покупку произведений искусства, которые в конечном итоге – не забывай об этом – достанутся тебе; надеюсь, со временем они перейдут по наследству твоим сыновьям и сыновьям их сыновей, пока будет существовать имя Рейси.

Тон мистера Рейси намекал, что промежуток времени, о котором идет речь, не менее продолжителен, чем периоды правления египетских династий.

Льюис слушал отца, и голова его шла кругом. Пять тысяч! Сумма казалась огромной даже в долларах; если же перевести ее в любую континентальную валюту, получится такое несметное богатство, что Льюис диву давался, отчего отец заранее отказался от мысли о Рафаэле. «Буду путешествовать экономно, – решил он, – откажусь от чрезмерной роскоши и удивлю его, привезя хотя бы одно полотно. Но мама! Как она щедра, как великолепна! Теперь я понимаю, почему она мирилась с этой абсурдной прижимистостью, подчас казавшейся столь мелочной и унизительной…»

Глаза юноши наполнились слезами, но он по-прежнему молчал, хотя ему как никогда прежде хотелось выразить отцу признательность и восхищение. Входя в кабинет, он ожидал услышать прощальную проповедь на тему бережливости, а также объявление о найденной «подходящей партии» (Льюис даже предполагал, какую из девиц Хаззард отец имел бы в виду). Вместо этого ему велели распорядиться своим королевским содержанием воистину по-королевски и вернуться домой с целой галереей шедевров. «Корреджо в ней будет точно», – пробормотал он себе под нос.