Звездная Кровь. Изгой XI (СИ) - Елисеев Алексей Станиславович - Страница 2

Ждать я не стал. Смотреть, как она мучительно подбирает слова, которые всё равно застрянут в горле, было бы жестоко. Я сам сократил дистанцию и встал прямо перед ней.

Она была ниже меня на голову. Вблизи я разглядел мелкую дрожь ресниц и напряжённые скулы. Гладко зачёсанные тёмные волосы обдали приятным запахом. Как же она была красива в этот момент.

Медленно, чтобы не испугать супругу резким движением, я поднял руку и коснулся её лица. Двумя пальцами — большим и указательным — я осторожно взял её за подбородок. Кожа Энамы оказалась прохладной. Я слегка приподнял её голову. Не для того, чтобы показать власть, и уж точно не для того, чтобы причинить боль. Мне нужно было, чтобы она перестала рассматривать узоры на ковре. Чтобы её взгляд перестал метаться и прятаться в удобной темноте смущения, а встретился с моим.

— Энама, детка, я очень рад тебя видеть, — мягко ласково проговорил я, глядя ей в глаза. — Но времени у нас действительно в обрез. Счёт идёт уже даже не на часы, а на минуты. Так чего же ты смущаешься? Просто скажи мне, что тебя волнует.

Она сглотнула. Я увидел, как дёрнулось, напрягшись, её горло, как натянулись под тонкой кожей струны мышц. Держалась она словно решилась на прыжок через пропасть. И знала, что может разбиться, понимала глубину, но не отступает, потому что сзади её уже догоняет лесной пожар.

— Я стесняюсь, господин мой, — выдавила она наконец, — Стесняюсь, что… что плохо угодила вам той ночью. Или, может, чем-то ненароком обидела. Не угадала желания. Не поняла настроения. Вы… вы потом меня не хотели видеть. Избегали. Я это чувствовала.

Вторая половина фразы прозвучала ровнее. Значит, репетировала. Не один час гоняла эти слова в голове, как четки, подбирая интонацию, ища ту самую ноту, что вызывает не гнев, а, скажем, жалостливое снисхождение. Я отметил этот факт машинально и тут же отбросил. Весь этот любовный флёр, все эти намёки на интимную неуклюжесть были лишь дымовой завесой. Манипуляцией. Мне сейчас нужна была не мелодрама, а голая суть.

Я убрал руку. Мои пальцы разжались, отпуская её подбородок, но отступать я не стал. Не увеличил дистанцию ни на сантиметр. Остался стоять вплотную, нависая, не давая ей возможности спрятаться обратно в свою раковину.

— Я тебя вижу, — тихо сказал я, чётко разделяя слова паузами. — Я на тебя смотрю. И я тебя слышу. Информацию принял. Теперь — к делу. Что за этим стоит на самом деле? Причина.

Она вдохнула. Шумно, глубоко, набирая полные легкие воздуха перед погружением в ледяную воду. Грудь её судорожно поднялась и опала.

— В городе есть сироты… их очень много, господин мой. Они даже просить милостыню не умеют. Многие просто сидят в домах и молча ждут конца. И… и некому о них позаботиться. Власти всё равно, верхушки гильдий разбежались как тараканы, остальные или работают в три смены, либо в ополчении, бывшие благотворители сами дерутся за крошки в очередях. Господин мой, — голос её окреп, в нём зазвенела тонкая стальная струна, — у вас здесь огромный дом. Два крыла особняка стоят пустыми. Здесь много места. А Дана… Дана творит чудеса с запасами и следит, чтобы их хватало. Может… может, мы могли бы взять…

Она запнулась. Резко, словно язык наткнулся на невидимый барьер. Взгляд снова робко опустился вниз, к носкам моих сапог. Она словно испугалась своей собственной смелости.

Я снова взял её за подбородок — на этот раз быстрее, жёстче. Чтобы зафиксировать и завершить беседу.

— Сколько? — спросил я.

Она растеряно моргнула, растерявшись от смены тона.

— Сколько… детей, господин мой? Вы спрашиваете…

— Да. Число. Цифра. Ты считала их?

Пауза затянулась. Тяжёлая, вязкая тишина, в которой можно было ножом резать её страх. Страх назвать слишком малое число, которое ничего не изменит. Или объявить слишком большое, и получить отказ. И самый главный, липкий страх любого просителя — услышать вежливое, сухое «потом». Это «потом» никогда не наступит.

Я не дал ей захлебнуться в сомнениях.

— Хорошо. Слушай меня внимательно, Энама. Я не дам тебе разрешения. Разрешение — это милость, барский жест, который сегодня есть, а завтра нет. Как твой супруг даю тебе строгий наказ — забрать в этот дом столько детей, сколько мы реально сможем прокормить, обогреть, поставить на ноги. Поняла? Не передержать ночь до рассвета, а полноценно поднять.

Глаза у неё расширились. В них полыхнуло, но не радостью. Сначала — шок, полное непонимание, будто я заговорил на древнем наречии. А потом, спустя секунду, в глубине зрачков зажёгся холодный, расчётливый огонёк. Она перестала быть просительницей и стала администратором.

— Поднять, господин мой? — переспросила она тихо, уточняя задачу.

— Воспитать. Вырастить. Дать не просто угол и миску каши, а навык. Профессию. Понимание того, как выжить во взрослом мире. А потом — отпустить, — я чеканил слова, вбивая их, как сваи. — Не в канаву к нищим, а процветающих и уважаемых людей. В их собственную жизнь. Поэтому первое. Ты сейчас идёшь к отцу и к Дане. С ними садишься, открываешь книги учёта, смотришь на склады и выводишь реальную, трезвую цифру. И второе… Ты берёшь на себя полную ответственность за этот новый сектор.

Она кивнула. Сначала это вышло по инерции, но затем движение замедлилось, налилось тяжестью осознания. Это был уже согласие человека, взваливающего на себя непосильную ношу — крест, под которым придётся идти, сбивая ноги в кровь. Она приняла этот груз всем своим существом, и я увидел, как её хрупкие плечи слегка опустились, точно на них в самом деле положили мешок с мокрой солью.

— Благодарю, господин, я… — начала она, и голос её дрогнул.

Но я не дал ей договорить. Не позволил скатиться обратно в болото ритуальных формул. Шагнул к ней, наклонился и накрыл её нежные губы своими, словно ставя печать. Поцелуй вышел коротким и горячим, как удар электрического разряда, призванный сбить сбойную программу, перезагрузить сцену, стереть придуманную супругой дистанцию. Она замерла, окаменела на секунду, точно поражённая громом. Но потом ответила. Губы её дрогнули, приоткрылись, и в этом ответе сквозили едва сдерживаемое желание сила и боязнь сделать лишнее движение, выдохнуть невпопад и тем самым разрушить хрупкий момент нежности.

Время остановилось, давая нам передышку. И именно в этот миг, когда воздух между мной и супругой зазвенел от напряжения, из густой тени за массивной колонной, раздался голос.

— О-о-о! Картина, достойная кисти старых мастеров! — протянул он, намеренно растягивая гласные, точно пробуя каждое слово на вкус, как дешёвую конфету. — Какая трогательная идиллия. Вот прям сейчас у меня сердце разорвётся от умиления. Аж в носу защипало…

Чор произнёс это негромким, почти интимным шёпотом, но в гулкой акустике большого зала каждое слово прозвучало отчётливо.

Я оторвался от Энамы не сразу. Выдержал паузу, дал себе ровно секунду, чтобы перевести дух, чтобы кровь отлила от лица, и чтобы спокойствие не выглядело наигранным. Она стояла рядом ни жива ни мертва, и я физически ощутил, как всё её тело вновь сжалось в тугой, дрожащий комок желания. Она снова потупила взгляд, но теперь уже не от смущения передо мной.

— Иди, детка, — произнёс я тихо. — Иди прямо сейчас. Начни с разговора с Локи. Скажи ему — такова моя воля, и обсуждению она не подлежит. А потом… просто дождись меня. Я вернусь. Обязательно вернусь. И докажу тебе на деле, что я не огорчён, не раздосадован, а совсем даже наоборот.

— Да, господин мой, — пролепетала она непослушными губами.

Только тогда, убедившись, что она не упадёт, я перевёл взгляд на Чора. Повернул голову медленно и лениво, давая ему понять, что его появление зафиксировано, оценено по достоинству, и счёт будет предъявлен.

Он стоял, привалившись плечом к высокой каменной арке, ведущей в зимний сад — туда, где ничего не росло с самого того момента, как этот большой дом достался мне. Поза его была нарочито небрежной, развязной, словно он случайно забрёл сюда от скуки. Руки свободно висели вдоль тела — ни угрозы, ни напряжения, полная расслабленность зоргха, который ни черта не боится. На тонких губах змеилась знакомая, чуть кривая ухмылка — дежурная маска шута, циника и насмешника. Но взгляд… Взгляд был иным. Холодным, колючим, въдливым. В нём не было и тени веселья. Чор сканировал пространство, нас, тени по углам. Он всегда был начеку. Даже когда кривлялся, когда сыпал сальностями и балагурил, его уши ловили каждый шорох, каждый вздох, каждый скрип половицы.