Жуков. Время наступать (СИ) - Минаков Игорь Валерьевич - Страница 27

В подворотнях гибли немецкие патрули. Минск стал ловушкой, мешком, который армии группы «Центр» не могли ни захватить, ни обойти. Разгром 2-й танковой группы, задуманный и осуществленный мною, вынудил их вывести войска из столицы советской Белоруссии.

Еще три дня назад Филатов доносил: «Противник несет потери в городских кварталах. Уличные бои продолжаются. Население эвакуировано практически полностью. В городе остались только те, кто не может или не хочет уходить. Они дерутся».

И они дрались. Тысячи городских партизан, возглавляемые подпольным комитетом партии, которые не ушли из Минска, остались в подвалах, в развалинах, в подземных переходах. Рабочие, студенты, старики.

И военнослужащие регулярных частей, которые не успели отступить и не захотели сдаваться. Они держали город, пока мы перегруппировывались, покуда подтягивали резервы и копили силы для контрудара.

Немцы наступая на Минск, думали, видать, что это будет легкая прогулка. Они ошиблись. Город встретил их огнем. Каждый дом, каждая улица, каждый подвал стали крепостью. Фашисты несли потери, которых не ожидали.

Их танки не могли развернуться в узких улицах. Их пехота гибла от пуль, летевших из окон, из подвалов, из-за углов. Повторялся, хоть и в меньших масштабах, подвиг Сталинграда из другой версии истории.

И в начале августа, когда Гудериан рвался к Днепру, Минск был у него в тылу. Фрицы не могли его взять, но и не могли его оставить. Город висел у них за спиной, как гиря, как напоминание о том, что эта война не будет легкой.

А потом 19-й и 22-й мехкорпуса ударили с флангов, разгромили Гудериана, отбросили немцев от белорусской столицы. Кольцо вокруг Минска, которое немцы пытались замкнуть, превратилось в полукольцо.

С востока город прикрывали мы. С запада, севера и юга его охватывали немцы, выведя то, что еще можно было вывести. Получалась довольно странная с оперативно-тактической точки зрения картина. Эдакий слоеный пирог из наших и вражеских частей.

— Георгий Константинович, — подал голос Сироткин, стоявший у входа. — Связь с Минском. Комендант города на проводе.

Я взял трубку, помедлил секунду.

— Слушаю.

— Товарищ командующий! — голос, звучавший в трубке был хриплым, усталым, но бодрым. — Докладывает комендант Минска полковник Миронов. Немцы сегодня трижды пытались прорваться к окраинам. Отбили. Потери есть, но город держим.

— Молодцы, — сказал я. — Как люди? Как настроение?

— Люди держатся, товарищ командующий. Патроны есть, гранаты есть. Еды… с едой напряженно, но не голодаем. Кое-что успели запасти. Главное — вода. Колодцы гады отравили, водопровод разбит. Пьем из Свислочи, фильтруем.

— Воду мы вам вряд ли подбросим, а вот продукты и боеприпасы доставим самолетами. Держитесь, Миронов. Помощь будет.

— Спасибо, товарищ командующий. Не подведем.

Я положил трубку. Маландин смотрел на меня вопросительно.

— Вот видите, держатся минчане, — сказал я. — Хотя немцы лезут на рожон.

Я снова подошел к карте, разглядывая «слоеный пирог» из наших и немецких позиций. Да, я думал, что город придется оставить. Более того, настаивал на этом, но минчане своей отчаянной борьбой не поддержали этого решения.

И правильно сделали, как я вижу теперь. Каждый день, каждый час, каждую минуту, пока Минск держался, немцы не могли при всем желании двинуться дальше, к Смоленску. Они были скованы, привязаны к этому городу, который висел у них на шее, как жернов.

— Герман Капитонович, — сказал я. — Передайте Филатову, пусть готовит прорыв к Минску с востока. Лукину — ударить с севера. Коробкову — отвлекать Клейста на Березине. Мы должны вырвать город из этого полукольца. Оставить его за собой.

— Когда мы сможем это сделать, товарищ командующий? — спросил начштаба.

— Пока запланируем, через неделю. Может, чуть больше. Немцы сейчас перегруппировываются, подтягивают резервы. Если мы ударим раньше, чем они закончат, у нас есть шанс.

Лесной массив восточнее Орши, землянка особого отдела. 9 августа 1941 года

Воронцов вздрогнул. Глаза его, только что смотревшие на Грибника с обреченной покорностью, вдруг стали настороженными, звериными. Не обманула особиста его показная готовность к сотрудничеству.

— Второй? — переспросил он. — О чем вы?

Майор не торопился с ответом. Он снова достал папиросу, прикурил, но не отдал на этот раз пленному, а выпустил струю дыма в низкий потолок землянки. Движения его были спокойны, даже ленивы, но глаза не отрывались от лица допрашиваемого.

— Вы хороший агент, Воронцов, — сказал он. — Настоящая школа. Скорцени вами должен быть доволен. Документы, легенда, маршрут — все продумано, все выверено. Обычный красноармеец, отставший от части, ищущий своих. Никакого оружия, ничего лишнего. Чистая работа. — Он помолчал, затягиваясь и продолжил: — Только вот незадача. Скорцени — это человек Йоста, доставшийся в наследство Шелленбергу, а Йост уже однажды ошибся с Жуковым, но ловко перевел стрелки на своего заместителя. И теперь, когда фюрер не в духе, Шелленбергу нужна реабилитация. А вот Мюллер… Он человек другой. Он не верит в перевербовку. Он верит в пулю, или в яд, или в нож, что попроще.

«Путеец» промолчал.

— Мы знаем, — продолжал Грибник, — что Скорцени приказал вам убить Жукова. Пистолет, нож, что-то в этом роде. А Шелленберг, возможно, надеется на другой исход. Однако Мюллер, кажется, не посвящен в планы Шелленберга. Или посвящен, но имеет свой интерес. — Он наклонился вперед, и голос его стал тише, но жестче: — Так вот, Владимир Сергеевич, я спрашиваю вас в последний раз. Какое задание дал вам Мюллер? Не Скорцени, не Шелленберг, а лично Мюллер. Тот самый, кто курирует операцию. Что он сказал вам перед отправкой?

Воронцов сидел неподвижно, только руки, лежавшие на коленях, мелко дрожали. Молчание затягивалось.

— Вы думаете, мы не знаем, — снова заговорил майор, — что перед отъездом вас вызывали не только в управление СД, но и на Принц-Альбрехт-штрассе. Что вы провели там час с глазу на глаз с самим группенфюрером. Что после этой встречи вы вернулись бледный, как полотно, и всю ночь не спали.

— Откуда?.. — прошептал «Путеец».

— У нас везде есть свои люди, — сухо ответил Грибник. — Даже даже в самых высоких кабинетах Берлина. Так что не тяните, Владимир Сергеевич. Я знаю, что Мюллер дал вам второе задание. Скажите, какое. Или я передам вас в трибунал, и там с вами будут разговаривать не так вежливо.

Воронцов поднял голову. Глаза его покраснели, взгляд стал затравленным.

— Яд, — сказал он глухо. — Мюллер дал мне яд. Двойную дозу. Одну — для Жукова. Вторую — для себя, если меня возьмут… Чтобы я не заговорил.

— Яд? — переспросил майор и нахмурился. — И где он?

— В пуговице. На гимнастерке. Вторая сверху. Она полая, внутри — капсула. Если надавить сильно, она сломается. Достаточно капнуть в еду или питье. Вкуса нет, запаха нет. Смерть наступит через два часа. И никаких следов.

Грибник встал, подошел к пленному, наклонился. Внимательно осмотрел пуговицы на его гимнастерке, потрогал. Вторая сверху действительно была чуть тяжелее, и чуть менее плотной на ощупь.

— И вы намеревались убить командующего фронтом? — спросил он.

«Путеец» молчал, глядя в пол.

— А как вы собирались это проделать? — продолжал майор. — Жуков не пьет с незнакомыми, не ест из чужих рук. Как вы собирались подобраться к нему?

— Не знаю, — прошептал Воронцов. — Мне сказали, что я узнаю, когда придет время. Что у Мюллера есть свои люди в штабе Западного фронта, что они помогут.

Грибник выпрямился, прошелся по землянке. Свои люди в штабе фронта?.. Можно ли верить этому?.. Можно ли верить, что Мюллер заслал агентуру глубже, чем он предполагал. Или это дезинформация, чтобы агент не паниковал?

— Кто эти люди? — спросил он, останавливаясь напротив шпиона. — Назовите имена!

— Не знаю. Мне не сказали. Сказали только, что когда я легализуюсь и меня отправят в запасной полк, со мной свяжутся. Что у них есть канал связи через… через комендатуру. Через кого-то в комендатуре.