Жуков. Время наступать (СИ) - Минаков Игорь Валерьевич - Страница 13

— Хорошо. Сейчас к тебе движутся новые дивизии ополчения, прошедшие обучение. Сибиряки тоже на подходе. Лукин уже в дороге. Через три дня будет у вас. Держитесь, Жуков. Москва с вами.

— Спасибо за поддержку, товарищ Сталин!

Рассоединили. Я положил трубку и вышел из блиндажа. Солнце почти село, но на западе полыхало зарево — это горели подбитые немецкие танки. Ветер доносил запах гари, пороха и еще чего-то сладковатого, тошнотворного. Жара делала свое дело.

— Сироткин, — окликнул я адъютанта. — А не попить ли нам чайку.

Берлин, Гестапо, кабинет группенфюрера Мюллера. 2 августа 1941 года.

Скорцени стоял перед массивным дубовым столом, за которым восседал человек, чье имя в Германии произносили шепотом — если вообще произносили. Генрих Мюллер, шеф гестапо, смотрел на него холодными, немигающими глазами. На столе перед ним лежала тонкая папка — личное дело гауптшарфюрера.

— Садитесь, Скорцени, — сказал Мюллер.

Голос у него был скрипучий, неприятный, как звук ржавого механизма. Скорцени сел на краешек стула, стараясь не выдать волнения. Дни, проведенные в застенках Гестапо, научили его одному, здесь никто ничего просто так не произносит.

— Вы, наверное, удивлены, что я вызвал вас, — продолжал Мюллер, перелистывая бумаги. — Ваше дело выглядит… как бы это сказать… многообещающе. Провал операции с Жуковым, потеря доверия фюрера, арест. Обычно такие люди заканчивают в концлагере. Или в могиле.

Гауптшарфюрер молчал, глядя в одну точку над головой шефа Гестапо. Он еще не забыл того допроса, который ему устроил этот палач, тыча в зубы стволом «Вальтера». Мюллер требовал от него признания в работе на русских и лично на генерала Жукова.

— Но я вижу в вас потенциал, — неожиданно сказал группенфюрер. — Вы не просто исполнитель. Вы умеете думать. Вы умеете рисковать. И вы умеете ненавидеть. А ненависть, Скорцени, это хороший двигатель.

— Группенфюрер, я готов выполнить любой приказ, — твердо ответил бывший любимчик фюрера.

— Знаю. Поэтому вы здесь, — произнес Мюллер и откинулся на спинку кресла, сложив руки на животе. — Шелленберг считает, что вы будете работать только на него. Он ошибается. Вы будете работать на меня. И на Шелленберга. Только когда наши приказы разойдутся, вы будете выполнять мои. Вы поняли?

Гауптшарфюрер сглотнул. Игра становилась смертельно опасной. Два начальника — это две разведки, две службы, которые ненавидели друг друга. Оказаться меж этих двух огней — верная гибель.

— Я понял, группенфюрер.

— Хорошо, — кивнул Мюллер, достал из ящика стола еще одну папку, положил перед собой. — У меня есть для вас задание. Можно сказать, личная просьба. Из тех, что не отражаются в отчетах в канцелярию рейхсфюрера.

Он открыл папку. Скорцени увидел фотографии — женщина, две девочки, пожилая пара.

— Семья Жукова, — пояснил шеф Гестапо. — Жена, дочери, родители жены. Сейчас они в Москве, на улице Грановского. Под охраной, но охрана не идеальная. Ваша задача — выяснить все об этой семье. Где бывают, когда выходят, кто охраняет, какие есть слабые места.

Гауптшарфюрер уточнил:

— Группенфюрер, вы предлагаете организовать ликвидацию семьи Жукова?

— Я предлагаю вам думать, — оборвал Мюллер. — Ликвидация — это грубо. Ликвидация сделает из Жукова мученика. Есть и другие способы. Угроза. Шантаж. Обмен. Представьте, что у нас в руках окажется его дочь. Что он сделает, чтобы вернуть ее?

Скорцени молчал, обдумывая услышанное. Он не знал, известно ли «папаше Мюллеру» о том, что предатель Вирхов уже пытался похитить детей Жукова, а в итоге провалил всю резидентуры в Киеве, но не стал говорить об этом шефу Гестапо.

— Но это не все, — продолжал групеннфюрер. — Жуков сейчас — главная угроза для Рейха на восточном фланге. Пока он командует русскими войсками под Минском, мы не возьмем Москву. Его нужно убрать. Не убить, а дискредитировать, сломать, заставить Сталина снять его с должности. Для этого нужна информация, компромат, связи.

Он подвинул папку к гауптшарфюреру:

— Здесь все, что у нас есть на Жукова. Это мало. Очень мало. Ваша задача — добыть больше. Внедриться в его окружение, найти агентов, завербовать кого-нибудь из его штаба. У вас есть опыт. У вас есть связи в Восточной Европе. Используйте их.

Скорцени взял папку, пробежал глазами первые страницы. Фотографии, даты, места службы, награды. Сухие факты, за которыми стоял человек, разрушивший его карьеру на самом взлете. Так почему бы его, наконец, не свалить?

— Я сделаю это, группенфюрер.

— Знаю, что сделаете. — Мюллер встал, давая понять, что разговор окончен. — Только запомните одно. Если Шелленберг узнает об этом разговоре, вы умрете. Не сразу, не быстро. Вы будете умирать долго. Очень долго. Вы меня поняли?

— Так точно, группенфюрер.

— Идите. Ваше новое удостоверение новой личности, и прочие документы, в конверте у секретаря. С этого момента Отто Скорцени нет. Вы тень. Человек без имени. Если вас убьют — никто не узнает, никто не вспомнит.

Гауптшарфюрер вышел из кабинета, чувствуя, как дрожат колени. В руке он сжимал папку с фотографиями семьи Жукова. В голове крутилась одна мысль, что теперь он слуга двух господ. Шелленберга и Мюллера. Двух пауков, которые сожрут его, если он ошибется.

— А-а, Отто! — окликнули его в коридоре. — Ты-то здесь что делаешь?

Скорцени повернулся, состроил улыбку.

— Вилли! — воскликнул он и тут же спохватился: — Виноват, гауптштурмфюрер!

Я стоял на том же месте, что и вчера. Спать толком не пришлось — всю ночь принимал доклады, отдавал распоряжения, перебрасывал резервы. Сироткин уже трижды менял кружку с остывающим чаем, но я почти не пил.

— Товарищ командующий, — обратился ко мне Филатов и протянул бинокль. — Пошли. Много их, бесов.

Я приник к окулярам. Ну как я и ожидал. Поперли. Танки, бронетранспортеры, самоходки — все это двигалось на наши позиции сплошной серой массой. В небе, насколько хватало глаз, висели самолеты с крестами.

— Артиллерия готова? — спросил я.

— Ждут вашего сигнала.

— Пусть подпустят ближе. К минным полям.

Гёпнер, видать, учел, что у нас на этом направлении заминировано. Поэтому его саперы ночью проложили в наших минных заграждениях проходы. А когда они убрались, мы их заминировали снова.

И все-таки командующий 4-й танковой группой, похоже, закусил удила. Даже когда первые машины наступающей дивизии, одна за другой, подорвались, фрицы, казалось, не замечали потерь.

Первая линия наших траншей открыла огонь, когда немцы подошли на двести метров. Ударили пулеметы, противотанковые ружья, сорокапятки из дотов. Несколько танков замерло, задымило, но остальные перли вперед, утюжа гусеницами наши окопы.

— Что Фекленко? — спросил я у Петрушевского.

— Ждет, как и было приказано.

— Молодец, пусть ждет. Рано ему еще вступать.

Вторая волна немецкой атаки накрыла наши позиции, когда первая уже ворвалась в траншеи. Наши дрались отчаянно — гранатами, бутылками с зажигательной смесью, врукопашную, с полным осознанием своей задачи.

Я видел, как ополченцы Пронина, вчерашние московские рабочие, бросались под танки со связками гранат. Видел, как горели немецкие машины, как метались вражеские пехотинцы, пытаясь укрыться от огня.

— Потери несем, товарищ командующий, — напомнил командующий 13-армией.

— Знаю, но надо стоять.

Третья волна фашистских танков ударила в стык между стрелковым корпусом и 22-го мк Кондрусева. Там наши позиции были слабее, и немцы это знали. Они прорвали первую линию за полчаса, вышли к второй, начали обходить фланг.

— Ну комбриг, — обратился я к начальнику штаба. — Дайте сигнал Кондрусеву. Пусть начинает.

Из леса на правом фланге выкатили наши «тридцатьчетверки». Они ударили во фланг прорвавшейся группировке, не давая немецким танкам развернуться, давя пехоту. «Т-3» и «Т-4» ерзали, пытаясь отстреливаться, но поздно — наши «Т-34» уже врезались в их боевые порядки.