Ревизия (СИ) - Старый Денис - Страница 37

— Думаю, тут чистого серебра поболее будет, чем в той казенной монете, что сейчас по всей империи ходит, — резюмировал я, многозначительно глядя на обомлевшего от такого поворота Демидова.

Демидов стоял передо мной с опущенным лицом, заметно сгорбившись, словно невидимая плита государева гнева уже давила ему на плечи. А ведь еще совсем недавно, на большом приеме, когда я привечал в столице всех крупных промышленников, этот уральский владыка выглядел так, будто он сам — прямой потомок Рюрикова племени.

Держался гордо, расправив плечи, смотрел на многих слегка надменно и свысока. Понятное дело, не передо мной он тогда так хорохорился, а в присутствии прочих заводчиков, купцов да мастеровых-изобретателей. Далеко не каждого из них Акинфий Никитич считал своей ровней, полагая себя фигурой исключительной, почти удельным князем на своих заводах. А теперь вот сдулся. Ждал плахи.

— Давай так, Демидов… — я выдержал тяжелую паузу, позволив ему помариноваться в собственном страхе, и наконец нарушил тишину. — Монету серебряную чеканить ты продолжишь. Но отныне — под строгим, недреманным казенным надзором.

Он вскинул голову, в глазах мелькнуло искреннее, неподдельное изумление. Я же продолжил чеканить условия:

— И я даже дозволю тебе семь долей из ста от тех отчеканенных монет легально забирать себе, для собственных нужд и поощрения. Но взамен… Взамен я должен постоянно видеть и слышать, как ты рыскаешь по Уралу, как добываешь всё новые и новые руды, как ставишь новые заводы, льешь пушки и строишь домны!

Пока он переваривал услышанное, я заложил руки за спину и отвернулся к окну, глубоко задумавшись.

В моей голове, отягощенной памятью человека из будущего, сейчас вырисовывалась сложнейшая экономическая схема. Я хотел выстроить систему, при которой капитализм в России обрел бы не просто «человеческое лицо», но всецело принадлежал бы государству, работал на его мощь. Уже государство распределяло бы блага. Эдакая гибридная, смешанная модель: тонкий баланс между жесткой командно-административной хваткой и дикой рыночной стихией.

Нельзя было не принимать во внимание один непреложный закон человеческой природы: частный капитал, ведомый жаждой наживы, всегда пролезет в такие узкие щели и мышиные норы, куда тяжеловесный, неповоротливый государственный аппарат еще очень не скоро сможет хотя бы просто направить свой взор. Частник ушлый, быстр и безжалостен, когда чует выгоду. И эту энергию я обязан запрячь в имперскую телегу.

России жизненно необходимо ускоренное развитие. И мне нужно невообразимо много денег. То, что сейчас удалось вытрясти из казнокрадов и собрать в кубышку — эти колоссальные для нынешнего времени пять миллионов рублей, составляющие добрую половину всего годового бюджета Российской империи — по сути, лишь жалкая капля в море. Для того промышленного и военного рывка, который я задумал, этого не хватит.

Кроме того, подобные средства, изъятые за один раз — это деньги не системные. Они лягут в казну тяжелым грузом и так же быстро растратятся на текущие нужды, не принеся долговременной пользы. И даже если я плюну на всё и лично, как скряга, начну распределять каждую медную копейку, то, во-первых, я не смогу заниматься больше ничем — ни политикой, ни армией, ни наукой. А во-вторых, даже при моем личном надзоре я физически не смогу уследить, чтобы хитрые дьяки из трех выделенных монет не украли хотя бы одну.

Так что выход один: я вынужден кое-что доверять частному бизнесу. Партикулярным дельцам вроде Демидова, которые будут рвать жилы не за страх, а за свой личный, осязаемый карман, попутно обогащая государство.

Я резко обернулся к заводчику. Тот стоял, затаив дыхание, боясь спугнуть нежданную государеву милость.

— Значит, смотри и слушай внимательно, — голос мой зазвучал твердо, без тени сомнений. — Со всех будущих руд, жил и приисков, что ты сам найдешь или начнешь обрабатывать, будешь иметь ровно десять долей из ста себе. Десятину! Чистой, законной прибылью, которую никто у тебя не отнимет. Ну, а для начала… Я тебе подскажу, где стоит поискать.

Я на мгновение замолчал, еще раз быстро, на уровне интуиции, прокручивая в голове правильность своего решения. Выдавать ли ему этот козырь? Не нарушит ли это хрупкий ход вещей? Нет. Внутренний голос молчал, никакого отторжения или даже настороженности подобный ход в моей душе не вызвал. Значит, или я чего-то масштабного недопонимаю в хитросплетениях времени, или же всё решил абсолютно верно. Риск оправдан.

Я подошел к столу, оперся на него кулаками и, глядя прямо в расширенные зрачки Демидова, негромко, но веско произнес:

— Есть на Урале такая река… Миасс называется. Слышал о такой? Так вот, собирай людей. Ищи там.

Петербург. Зимний дворец.

8 февраля 1725 года

Тяжелые дубовые двери кабинета были плотно закрыты, отсекая шум дворцовых коридоров. В воздухе висел сизый табачный дым, смешанный с запахом сукна, дорогого воска и того неуловимого напряжения, которое всегда предшествует судьбоносным решениям. Что ж поделать, если курили тут все. И рассказами о том, что Минздрав предупреждает, и что капля никотина убивает лошадь, этих людей не проймешь. Мало того, в это время всерьез считается, что курение — это профилактика простудных заболеваний.

Да меня и самого тянуло курить неимоверно. В прошлой жизни некоторое время имел эту вредную привычку. Отказался. Тут, по всей видимости, чтобы покурить настаивали отголоски сознания Петра. Нет, принципиально не дамся. Здоровый образ жизни и правильное питание — это залог того, что проживу на год-два больше. А в моем положении за год можно решить столько вопросов, что спасу миллионы.

Я медленно обвел взглядом присутствующих. Свет из высоких окон выхватывал из полумрака их лица — жесткие, обветренные, покрытые шрамами и морщинами. В этих лицах, как в зеркале, отражалась вся неповоротливая, колоссальная Империя, доставшаяся мне вместе с этим телом.

Казалось бы, совсем недавно Балтика кипела от крови и пороха, русский флот рвал шведские эскадры, но сейчас… Признаться честно, я всматривался в глаза прославленных флотоводцев и искал тот самый первобытный, голодный огонь, жажду свершений, но не покоя. Находил его далеко не у всех.

Мой взгляд остановился на грузном человеке с волевым, тяжелым подбородком и глазами, в которых плескалась северная стужа. Витус Беринг. Командор-капитан топтался на месте, словно палуба уже качалась под его ногами. Ему было тесно в этих раззолоченных стенах, он задыхался запахом паркета и духов. Ему ничего не оставалось, кроме как фанатично жаждать нового, самоубийственного путешествия в ледяную неизвестность. В моей, прошлой истории его миссия стала самой страшной и изнурительной, стоившей ему жизни.

«Ничего, Витус, — мысленно усмехнулся я, глядя прямо в его немигающие глаза. — В этот раз мы всё серьезно упростим. Ты не сгниешь от цинги на безымянном острове». Беринг, словно почувствовав мою мысль, напрягся и вытянулся в струну.

Чуть поодаль стоял вице-адмирал Корнелиус Крюйс. В его глазах еще плясали бесенята, он казался живым, нервным, готовым хоть сейчас выхватить абордажный палаш. Но я видел, как подрагивают его пальцы с въевшимся в кожу порохом. Он — старый морской волк, пират по натуре. Сжечь вражеский порт, взять на абордаж галеон — да. Но способен ли этот старик выдержать методичный, изматывающий океанский переход длиной в год? Готов ли он к ледяным штормам Тихого океана? Я сомневался.

Империи отчаянно не хватало свежей крови. Мне нужны были молодые волки, хищники, не испорченные кабинетными интригами, голодные до славы и золота. Я скользнул взглядом по офицерам младших рангов, державшимся в тени. Чириков. Челюскин. Прончищев. В той, другой реальности они покрыли свои имена бессмертной славой, отдав молодость, здоровье, а кто и жизнь, вычерчивая на картах изрезанные берега Ледовитого океана. Они совершили подвиг, да. Но подвиг бессмысленный для текущего момента. Геополитически этим исследованием мерзлоты сейчас можно было пренебречь.