На смертный бой (СИ) - Минаков Игорь Валерьевич - Страница 57

— Можно развивать успех, Георгий Константинович, — откликнулся армейский комиссар 1-го ранга. — Добивать их, пока не очухались.

Я покачал головой:

— Нельзя.

Мехлис удивленно поднял бровь:

— Почему? Противник деморализован, связь потеряна, тылы горят…

— Все верно, Лев Захарович, — сказал я, — но вас не смущает, что в данном случае наш противник — это Гудериан? Не какой-нибудь заурядный генерал, начинавший еще в рейхсвере, а сам Хайнц Гудериан! Тот самый, что прошел Польшу за две недели, Францию — за месяц. Его танки дошли до Ла-Манша, когда французы еще только выстраивали оборону. Вы думаете, такого человека можно деморализовать потерей пары штабных автобусов?

Заместитель наркома обороны, член Военного совета, армейский комиссар 1-го ранга смотрел на меня с возрастающим недоумением. Вполне возможно, что в голове его уже складывалось обвинение генерала армии Жукова в паникерстве и восхвалении врага.

— Посмотрите сюда, — сказал я, не давая ему опомниться, ткнул карандашом в карту. — Основные силы 2-й танковой группы — четыре дивизии, больше двухсот танков, артиллерия, пехота — вот они, здесь, здесь и здесь. Да, они почти без горючего. Да, снарядов у них мало. Да, мы ее изрядно потрепали, но они все же сохранили способность обороняться, и у них есть приказ — держаться до подхода пехотных дивизий, которые уже идут с запада. Если мы сейчас полезем добивать их в лоб — положим десантников и партизан, а результата не добьемся. Гудериан или его заместитель соберется с силами и будет драться в окружении. Причем — до последнего, выигрывая время.

Я встал, подошел к карте:

— Наша задача сейчас заключается не в том, чтобы уничтожить 2-ю танковую группу противника. Это было бы прекрасно, но нереально выполнить. Наша задача в том, чтобы задержать его здесь, под Минском, как можно дольше. Чтобы его дивизии не подошли к Днепру, пока Фекленко и Кондрусев закрепляются на том берегу. Чтобы пехота, которая идет с запада, пришла к пустому месту — к уже разбитой, обескровленной танковой группе, а не к свежим силам, готовым к новому броску.

Мехлис едва заметно выдохнул и обратился к карте.

— Значит, немцы… — начал было он.

— Танкисты Гудериана будут прорываться, — перебил его я. — Как только почувствуют, что могут. Они уже поняли, что пассивная оборона не выход, следовательно, не будут ждать, пока их добьют. Соберут все, что у них осталось, и ударят в том направлении, где наша оборона слабее всего. Куда? — Я повел карандашом по карте. — Скорее всего, на юго-восток, к Бобруйску. Там у них больше шансов соединиться с пехотой. Значит, нам нужно…

— Перекрыть им дорогу на Бобруйск, — подхватил армейский комиссар 1-го ранга.

— Именно. Перекрыть, но не в лоб. Засадами, минными полями, ударами с флангов. Партизаны Бирюкова там уже все знают. Десантники Жадова могут укрепиться на переправах через Птичь. Авиация Аладинского будет обрабатывать колонны на марше. Мы не остановим 2-ю танковую группу полностью, но мы устроим им такую баню, что к Днепру они подойдут уже не мощным соединением, а жалкими остатками.

Мехлис понимающе кивал. Понял уже, что командующий Западным фронтом и не думал превозносить вражеское умение воевать.

— А Фекленко и Кондрусев тем временем встретят эти остатки на том берегу. И тогда… — продолжал я, очерчивая карандашом жирную линию по Днепру. — Тогда мы получим не просто оборону, а плацдарм для будущего контрнаступления.

Член Военного совета молчал, переваривая услышанное. Потом спросил тихо:

— А вы уверены, Георгий Константинович, что Гудериан или его зам не прорвется раньше? Что мы успеем?

Я посмотрел на часы. До темноты оставалось четыре часа. За это время Бирюков должен был увести своих людей в леса, Жадов успеет закрепится на переправах, Аладинский сумеет подготовить самолеты к ночным вылетам.

— Не знаю, Лев Захарович, — ответил я честно, — но мы сделаем все, чтобы успеть.

В этот момент заквакал телефон. Я снял трубку, сказал:

— Жуков слушает.

— Товарищ командующий, — откликнулся связист. — Перехватили немецкую радиограмму. Приказ 18-й танковой дивизии прорываться на Бобруйск. Начинают сегодня ночью.

Я положил трубку и посмотрел на Мехлиса. Тот понял без слов, сказал:

— Я вылетаю к Бирюкову.

— Действуйте, Лев Захарович, и помните, что сейчас нам нужен не разгром, а время. Каждый час, который Гудериан потратит на прорыв, — это время для наших танкистов. Каждый сожженный танк — это минус одна немецкая машина на том берегу.

Восточный берег Днепра, севернее Могилева. 24 июля 1941 года.

22-й механизированный корпус генерал-майора Кондрусева вышел к реке на час раньше срока. Его танки, где кроме «Т-26» и «БТ», были и «тридцатьчетверки», и даже несколько «КВ», уже занимали позиции в прибрежных кустах, маскируясь ветками и масксетями.

Артиллеристы разворачивали орудия на прямую наводку, пристреливая броды и возможные места переправ. Кондрусев поднялся на наблюдательный пункт, высокий холм, откуда открывался вид на западный берег.

Там, за рекой, дымились развалины каких-то деревенек, где-то далеко ухала артиллерия. Филатовцы держались, хотя даже из кратких переговоров командующего 13-й армии было ясно, что им приходится тяжело.

— Товарищ генерал-майор, — сообщил радист, — связь со штабом фронта. «Первый» на связи.

Кондрусев взял микрофон:

— «Четвертый» слушает.

— «Четвертый», я «Первый». Докладывайте обстановку.

— Выходим на рубежи, товарищ «Первый». К семи ноль ноль будем готовы. Разведка доносит, что немцы начали выдвижение к реке с запада. Похоже, всей группой прут.

— Знаю, — голос командующего, как всегда, был спокоен. — Ваша задача, «Четвертый», пропустить ударную группировку Гудериана через «Пятого», дать им втянуться в бой с его передовыми частями. А когда они подставят фланги — ударить. Бить с севера, во фланг и тыл. «Третий» ударит с юга. Окружать будете вместе. Как поняли?

Кондрусев поневоле нервно сглотнул. Не чаял он, что когда-нибудь получит такой приказ. Окружить танковую группу Гудериана. Того самого Гудериана, который за две недели прошел пол-Европы и считался непобедимым.

— Вас понял, товарищ «Первый». Разрешите действовать?

— Действуйте. И помните, что «Пятый» будет держаться до последнего. Не подведите его. Отбой.

Положив трубку, командир 22-го мехкорпуса посмотрел на запад, где уже занимался рассвет. Где-то там, за лесами и болотами, к Днепру двигались сотни немецких танков и десятки тысяч солдат. Они шли, чтобы прорваться, не зная того, что их ждут.

— Передайте командирам дивизий, — сказал Кондрусев, не оборачиваясь. — Последняя проверка готовности — через час. Бой начинаем по сигналу «Гроза». Всем быть в полной боевой.

Адъютант убежал, а генерал-майор еще долго стоял на холме, глядя, как первые лучи солнца золотят купола могилевских церквей. Отсюда город казался не пострадавшим, но Кондрусев знал, что это не так.

Р езиденция премьер-министра Тодзё. 23 июля 1941 года

Хидэки Тодзё работал в своем кабинете, как обычно, допоздна. Стол был завален бумагами, картами, донесениями с фронтов. Последние известия с Запада тревожили. Немцы терпели поражения под Минском, их хваленый генерал Гудериан попал в окружение.

Если Германия рухнет, Япония останется одна против всего мира. Он поднял голову, услышав какой-то шум в коридоре. Странно, ведь охрана не должна была беспокоить его без крайней необходимости.

Дверь распахнулась. На пороге стоял молодой офицер, лицо которого показалось Тодзё смутно знакомым. Капитан Ватанабэ, кажется? Из контрразведки? Вот только, что он здесь делает?

— Господин премьер-министр, — спокойно, даже буднично произнес контрразведчик. — Вы арестованы по приказу его императорского величества.

Тодзё медленно поднялся. Рука его потянулась к ящику стола, где лежал пистолет.