Укалегон - Рагозин Дмитрий Георгиевич - Страница 1

И еще. Рано, поздно приходит срок платить по счетам. Память неумолима в капризах. Время решает, положение обязывает. Жизнь коротка, но вмещает вечность. Нравоучения претят, вприпрыжку бегу к банальностям. День не сложился. Жена мучит вялым прямодушием, позабыв свой пленительный обычай кривить душой. Сыпет невидимый дождь, тоже нежность. Пронумерованные вещи валятся из рук. Прислуга дерзит. Но непогода — пора наилучшая для писания писем. Спешу спровадить Вам следы бледного вдохновения. Надеюсь, Вы не забыли все то, что нас объединяет и, как ни горько, обедняет. Простите за фамильярность, но разве понимающие «о чем речь» не принадлежат одной фамилии, в исконном смысле? Ничто в возрасте зрелом не приносит большего наслаждения, чем расплата за прегрешения молодости, иначе грозившие выветриться в пустую материю слов. Бесчувственные жесты срывают реальность как куш, как покров. Моя роль скромна, но неизбежна. Случайный свидетель, прибирающий то, что в пылу норовят обронить. Мой дар Вашему нынешнему сытому прозябанию — шанс потерять все нажитое и навсегда. Жить ценой молчания, не в этом ли истинное счастье, счастье истины? Уповаю на благоразумие с Вашей стороны и отзывчивость, всецело преданный Вам,

не подписано.

В сером предутреннем воздухе хрипло кричали вороны, он поднимался с постели, нашаривал тапочки и шел за ружьем. В новом доме ничего не найти. Нужные вещи скромно прячутся, лишние нагло лезут на глаза, требуют внимания. Ходил по комнатам, необжитым, гулким, пустынным, продырявленным смертью, как он невесело шутил, открывал наугад шкафы, выдвигал ящики и, не найдя ружья, возвращался в спальню, стараясь не разбудить жены, которая каждый раз, когда он вползал в остывшую половину постели, не размыкая век, спрашивала, где он был. Как будто он — это я.

Нужная мысль, но потребовалось время, чтобы дотянуться до нее вплотную. Мне везет, когда выбираю неверный путь. Искренность, как искрометность, не к лицу идеалисту. В часы скуки отдушина в пробитой сердцевине. Я подбирался к дому постепенно, как вор, обхаживая упругие пороги, безропотные препятствия. Камень, брошенный рукой любви, летит по прямой. Выбившись в люди, с ностальгией вспоминаем шкуру и хвост. Задом наперед к экскрементам будущего безвременья. Ожидание не несет ничего хорошего, ничего нового. Клад зарыт в облаках. Ночью с деревьев срываются сухие листья, я один. Как будто кто-то ударяет несмело в бубен. Спросонья буйство красок, умаление линий. Схема бессмертия прячется в угол, под пол. Незримые зазывалы. Жить нужен приличный повод, будь то гости, созвездия, пещеры (наугад, наобум, без устали). Остальное приложится, приладится. Волшебный мир в его летальном изводе дается не сразу, надо попотеть, поистекать слюнками, поизвергать семя. Немного терпения, совсем немного. Рука дергает шнурок, и в дальней комнате звенит колокольчик. Чертыхаясь, слуга сбрасывает шаблонные остатки дремоты и спешит выполнить приказ. Чем несуразнее приказ, тем честнее усердие. Он не прочь развлечься в роли безгласного свидетеля. А нам без слуг никак нельзя. Кто откинет полог и потом, когда все получится по заслугам, кому подтирать предательские следы? Несть волшебного мира без туповатых посредников, без посторонних, подпирающих готовые в любую минуту обрушиться стены и перекрытия. И еще сонм попутчиков, путающих слова, заплетающих язык. Доставим им такое удовольствие…

В полдень к дому подкатил фургон. Откинув брезент, рабочие вытащили перетянутые веревкой рулоны с обоями. Коротконогий, плотный, с седыми бакенбардами и щуплый, носатый, в очках. Приметы перемешались — золотой зуб, синий комбинезон, смятые сапоги и башмаки на толстой подошве, волосы, выбритые на висках и собранные косой, колечко в ухе, перстень с желтым камнем, прищуренный левый глаз. Без смеха смотреть невозможно. Провел их в спальню. Вопросы отделки и убранства целиком на совести жены. Она уверяет, что в неприглядной обстановке теряется. Должен признать, ее выбор, будь то фасон дивана или узор на обоях, всегда безупречен, и могу жаловаться лишь на свою непритязательность. У нас никогда не возникает споров, что купить и где поставить. По мне, вещей должно быть много, разных, старых, новых, дорогих, дешевых, ни на что не похожих, а какой от них прок, уже второй вопрос, из тех вопросов, что повисают в воздухе и висят до тех пор, пока хоть один человек остается в комнате, но стоит этому последнему уйти, как ответ вспыхивает сам собой, озаряя пустоту таинственным холодным светом. Попросив рабочих поаккуратней обращаться с мебелью и не влезать сапогами на кровать, я ушел в свой кабинет. Меня дожидалось важное письмо, требующее медленного чтения и немедленного ответа. Порванное на длинные лоскутья солнце было разбросано по комнате. Вода стояла в стакане. Перо, на которое я перешел, разочаровавшись в машинной цивилизации, не имеющей будущего, как не имеет она прошлого, тихо скрипело. Я представлял, как слезы будут капать на мои убористые строки, разъедая буквы. Достал с полки тяжелый распадающийся словарь и, положив на подлокотник, проверил точное значение слова «вспарывать». В нашем деле точность идет рука об руку с двусмысленностью. Я вдруг подумал, что последнее письмо, которое я напишу, когда все кончится, будет послание к самому себе, разумеется, без обратного адреса. Очнулся я, услышав рокот отъезжающего фургона. Любопытство взяло верх. Обои серенькие с накрапом желтоватых точек и черточек. Долго всматривался в узор, который поначалу казался беспорядочным, но, меняя угол зрения, я в конце концов вывел фигуру всадника, русалку, змею и даже, с натяжкой, разобрал слова: «вЕтЕр», «МоРе»… Немного жутко, что мелкотравчатые знаки не повторялись. В этом было что-то раздражающе неправильное. Памяти не за что уцепиться. Толпа лиц, которых при жизни уже не увидишь, но которые, сгинув безвозвратно, будут ждать там и встретят гробовым молчанием.

Клара появилась позже обычного, с тенью усталости на шее и левой щеке.

«Что это?» — воскликнула она, оглядывая спальню.

«Ты же велела переклеить обои…»

«Не говори ерунды! Меня вполне устраивал орнамент из райских птиц и виноградной лозы».

Прошла вдоль серых стен:

«А впрочем, и эти ничего…»

Я не стал ей рассказывать об открытиях, которые сделал, разглядывая точки и черточки. Время любить и время разбрасывать камни. Домашняя жизнь держится на мелких недоразумениях, этих переходах от знания к незнанию. Уже на следующий день эпизод с обоями стал темой застольной болтовни с неизбежной цитатой из национального гения: «Мне нравятся обои».

Вообще-то, я ни при чем. Была ее идея — купить новый дом, но, разумеется, осуществлять идею пришлось мне, хотя я и не понимал, зачем покидать досконально изучившую физиологию нашей совмещенной жизни квартиру ради абстрактного, пусть обширного, помещения, в котором, по определению «нового», ничего нового произойти не может. Никакая жизнь, счастье от противного. За столом он, она и кукла в человеческий рост. Но реальность не победить, с ней можно только сторговаться.

Я обошел множество самых невероятных жилищ, пока не остановился на этом доме. Чем он меня привлек? С виду ничего особенного. Дом как дом. Увы, уже через месяц после поэтапного вселения, которое могло бы составить отдельную историю с криминальной подоплекой, дом начал обнаруживать свою несостоятельность, свою непрочную фальшь. Пожухли цвета, скривились линии. Врозь поползли трещины. Зеркала стали мутными, стали лгать. Стулья шатались и перешептывались. Лампы беззвучно сгорали. Шкафы не закрывались, выставляя на позор шелковые утробы. Двери визжали, и уже казалось, что в новом доме не дожить до утра. Но как только я заговаривал об этом с Кларой, она принимала обиженный вид и цедила:

«Делай что хочешь, ты здесь хозяин! — Она была домом довольна и не собиралась портить нервы по мелочам. — Сам выбирал!»