Хозяйка проклятой таверны (СИ) - Кобзева Ольга - Страница 2

— Я в вас не ошибся, Марго, — отстраняясь на секунду, прошептал мужчина. — К счастью.

Никаких игр, никаких обещаний. Признаться, я уже и не припомню, когда проводила такую замечательную ночь. ОН был невероятно умелым, но при том тонко чувствующим. Стремящимся подарить больше, чем получить…

Рано утром, еще не рассвело, ОН засобирался.

— Пора, — шепнул коротко. — Спасибо за эту ночь, Марго, я ее не забуду.

— И я, — тронула припухшие губы, глядя вслед уходящей мечте. — И я.

Откинулась на подушки, блаженно улыбаясь. Ну ты, Марго, даешь! — присвистнула мысленно, широко улыбаясь.

Позволила себе выспаться. Утром мне принесли царский завтрак. Никаких пошлых подарков, к счастью, я не обнаружила. Меня это оскорбило бы. Словно ОН хотел откупиться. Нет, только шикарный букет белых тюльпанов, и это в декабре! Опустила лицо в россыпь любимых цветов. Втянула знакомый аромат.

Ладно, пора и честь знать!

Из номера вышла с высоко поднятой головой. Никто на меня не косился, пальцем не показывал. Спокойно вышла на крыльцо, крепко прижимая букет. Оглянулась в поисках такси. Как назло, ни одной машины. Ну ничего, прогуляюсь немного.

С широчайшей, совершенно глупой улыбкой на лице шагнула по тротуару в сторону пешеходного перехода, как мимо промчался какой-то ненормальный на электросамокате. Едва успела отшатнуться, нога заскользила по промерзшему тротуару…

Последнее, что успела заметить — еще один электросамокат, приближающийся слишком быстро. Удар был такой силы, что меня отбросило метров на пять. Боль оглушила и практически ослепила. Слышались какие-то крики, голоса, я видела бегущих ко мне людей, но внутренне чувствовала, что это все, конец. Лежа изломанной куклой на мерзлой брусчатке, сожалела почему-то лишь о тюльпанах, рассыпанных вокруг…

Холодно, как же холодно! В голове пустота, перед глазами темнота и только обжигающий холод! С трудом поднялась на ноги, чувствуя… нет, скорее, почти не чувствуя конечностей. Где я? Почему так холодно и темно? А следом другая мысль, пугающая едва ли не больше. Кто я?

С трудом, со скрипом мысли стали проворачиваться в затуманенном сознании. Появилось знание, что то, что вокруг — это снег. Холодный, рыхлый, глубокий. Задрала голову — огоньки на небе. Звезды — вспышка-воспоминание. Проморгавшись, стала немного различать окружающие силуэты. Деревья. Лес, я в лесу!

Устала даже от размышлений.

Но отдыхать нельзя. Нужно двигаться. Это знание пришло одним из первых. Сидеть на месте нельзя — замерзну. И я пошла, с трудом вытаскивая окоченевшие ноги из глубоких сугробов. Пошла в никуда. Прямо. Обхватила себя руками, растирая заледеневшие плечи. Шаг за шагом. Шаг за шагом. Дальше и дальше. Вперед.

Каждый шаг давался все тяжелее. Мысли снова стали затуманиваться. Но я упорно шла вперед…

— Эй! Ты кто? Живая? Отзовись! Девка? Точно, девка! — услышала я чьи-то возгласы, но уже не могла их осознать, обдумать. Слишком замерзла, слишком устала. — Иди сюда! Льяра Милостивая, ледяная вся! Да откуда ж ты взялась на мою голову? — все глуше слышался мужской голос.

Почувствовала, что кто-то довольно легко взял меня на руки, укутывая, прижимая к горячей груди.

— Спасибо, — то ли прошептала, то ли просто подумала, так и не сумев открыть заледеневшие глаза с намерзшим снегом на ресницах.

— Ох, Льяра Милостивая, помоги! Ох, скорее, скорее! Жако, беги домой, предупреди, чтобы встречали! Ох! Ох!

Удерживать себя в сознании больше просто не смогла. Глаза и так были закрыты, тьма и так владела сознанием, позволила ей окутать меня своим покрывалом, позволила унести в царство грез. Туда, где нет боли, где нет усталости, где нет ничего.

— Не потянем мы лекаря, Оутор, — услышала взволнованный женский шепот. — Даже если все выгрести, никак не потянем. Значит, так тому и быть. Коли суждено ей выжить — значит сама справится. А коли нет — значит уйдет в царство Великого Ахора.

— Не для того я ее нашел, чтобы руки сложить и ждать, пока умрет! — возражал смутно знакомый голос.

— Кличь тогда бабку Рахшару! Больше не к кому нам обратиться.

— Спятила? — ахнул мужчина. — Хотя… да, пойду к ней, смирю гордыню, пойду к Рахшаре.

Голоса умолкли, а меня снова утянуло во тьму.

Что-то тревожило, заставляло открыть глаза. Не хочу! Мне и так хорошо! Но что-то продолжало волновать, не давая окончательно скользнуть во тьму. Запах! Отвратительный дым не давал сознанию отключиться, заставляя прийти в себя, буквально вытягивая из-за грани.

Рук коснулись чьи-то шершавые ладони, принявшись натирать чем-то не менее вонючим. А после груди коснулся холод, и снова шершавые руки, и вонючая растирка.

— Ммм… — промычала, потому что голос полностью отказал.

— Вот так, молодец! — похвалил скрипучий старушечий голос. — Иди сюда, дитя! Возвращайся! Не окончен твой путь еще, рано за грань собралась. Не приготовил Ахор тебе еще местечка!

— Ммм…

— Очнулась? — женский взволнованный голос.

— Рахшара, вовек буду должен! — смутно знакомый мужской.

Вонь трав и растирки так сильно тревожила, а еще шершавые руки, принявшиеся растирать уже живот, а после и спину. Причем для этого меня бесцеремонно повернули на бок.

Разлепила глаза. С трудом, с болью. Веки словно налились непомерной тяжестью и никак не хотели держаться в открытом состоянии.

Различить смогла только очертания смутные, неузнаваемые. Размытое лицо какой-то старухи, склонившейся прямо ко мне.

— Айшалис! — воскликнула она, отшатываясь. — Ничего ты мне не должен, Оутор! Льяра Милостивая тебя вела, не иначе!

— Айшалис? — эхом переспросил мужской голос.

Надо мной склонилось мужское лицо. Кроме бороды ничего не смогла определить, пелена перед глазами мешала.

— Айшалис, клянусь Великой Льярой! — тоже отшатнулся он.

— Пошли, Оутор, трав заварю. У вас останусь, покуда девку не выходим. В лесу, говоришь, нашел? Неспроста то, ой, неспроста!

Рядом со мной присела еще одна женщина. И ее лицо я видела очень смутно. Но вот голос — тихий, успокаивающий слышала отлично. А еще тепло рук. Она взяла мои ладошки в свои, прикрыла оголенную грудь чем-то теплым и колючим, нежно провела ладонью по лицу.

Женщина принялась петь какую-то песенку, смысл которой от меня ускользал. Вроде слова все знакомы, а в предложения не складываются. Постепенно, убаюканная, снова уснула.

Проснулась от поглаживаний. Мне помогли чуть приподняться и едва ли не насильно влили какой-то настой. На вкус — чуть горьковатый, но не слишком. Пришлось подчиниться, с трудом глотая все до последней капли. Опухшее горло с трудом пропускало даже крохотные капли, но с каждым глотком боль немного притуплялась.

Устала.

Меня снова уложили и заботливо укрыли чем-то тяжелым и колючим.

Не знаю, сколько времени я провела в таком состоянии, бодрствуя только во время таких вот отпаиваний. Но с каждым разом пить становилось все легче, а пелена перед глазами рассеивалась.

И вот, наконец, наступил тот момент, когда я смогла не просто открыть глаза, но и рассмотреть потемневшее от времени, испещренное множеством морщин лицо очень старой женщины. Скрюченными пальцами она держала пиалу у меня перед лицом и тихим скрипучим голосом подбадривала выпить все до конца.

— Спасибо, — прохрипела я, тут же закашлявшись.

— Рано тебе еще разговаривать, молчи! — чуть повысила голос старуха.

— В туалет, — выдавила с трудом, снова закашлявшись.

— Ась? По нужде тебе надобно, девонька? Мудрено выражаешься больно. Ну сейчас, подожди чуток.

Прошло несколько минут, старуха шурудила чем-то в углу, после снова приблизилась, откинула с меня колючее одеяло и помогла встать. Ко мне медленно возвращались знания о разных процессах, словах, названиях. Например, то, куда мне пришлось справить естественные надобности я бы назвала словом «горшок». И почему-то я испытывала смущение от такого способа облегчения.