Знахарь VIII (СИ) - Шимуро Павел - Страница 7

Рен не моргнул.

— Маяк.

— Маяк. Я его заглушил.

Он молчал секунд пять. Его Щуп продолжал работать, и я чувствовал, как горячая волна медленно отступает от грудины к конечностям, словно Рен переключил фокус сканирования с моего Узла на побег за спиной.

— Заглушили, — Рен повторил это слово, и в его интонации впервые проступило нечто, похожее на интерес. — Не уничтожили, не деактивировали — заглушили.

— Подавление на девяносто семь процентов. Резонансный Экран ранга B, наложенный поверх корпуса. Маяк жив, но молчит.

Рен чуть наклонил голову вправо.

— Ранг B, — он произнёс это медленно, словно пробовал слова на вкус. — Вы варили артефакт ранга B в деревне с кучей крестьян, без мастерской?

— Не крестьян, а людей, и мастерская у меня есть — Наро оставил.

— Наро, — Рен кивнул, и что-то в его взгляде переменилось — не потеплело, но стало глубже, сосредоточеннее. — Его сердце оказалось слабо, да.

— Кровяной Мор. — Я выдержал паузу. — Не сердце.

— Кровяной Мор, — Рен повторил это без выражения. Его тёмные глаза не отрывались от побега, и я видел, как зрачки чуть расширились, ловя бордовые отблески, которые стебель отбрасывал на мох.

Рен смотрел на побег так, как хирург смотрит на редчайший клинический случай, который описан в учебниках, но никогда не попадался на практике. С жадным, почти физическим желанием подойти ближе, потрогать, разобрать, понять.

— Инспектор, — я сделал шаг вперёд. — Вы стоите в ста метрах от меня и сканируете деревню уже четвёртую минуту. Мы оба знаем, что вы видите. Мы оба знаем, что я вижу вас. Давайте сэкономим время и поговорим как два алхимика, а не как мышь и кошка.

Рен убрал Щуп. Горячая волна схлынула мгновенно, и воздух стал чуть прохладнее, словно кто-то задул невидимую свечу. Инспектор поднял алхимический пояс с земли, перекинул через плечо и пошёл ко мне.

Его шаг был ровным и уверенным, без колебаний. Пятьдесят метров. Тридцать. Двадцать.

Побег дёрнулся.

Короткий бордовый импульс прошёл по стеблю снизу вверх, и земля под ногами ощутимо вздрогнула. Камень зафиксировал приближение субстанции пятого круга и отреагировал инстинктом. Витальный фон в радиусе двенадцати метров подскочил с девятисот сорока до тысячи ста, и мох на брёвнах частокола потемнел, набухая влагой.

Рен замер на полушаге. Его правая рука дёрнулась к поясу, но остановилась на полпути. Через объёмное восприятие я видел, как субстанция в его крови мгновенно перераспределилась к ладоням — боевая готовность, включившаяся рефлекторно, без осознанного решения.

— Спокойно, — я повернулся к побегу и положил правую ладонь на серебристый стебель.

Импульс «свой». Первое слово на Языке Серебра, знакомое камню как собственный пульс. Побег дрогнул под пальцами, и его бордовое свечение ослабело. Три секунды, и стебель вернулся к стабильным сорока четырём. Мох на частоколе перестал вспучиваться.

Рен наблюдал за этим молча. Его рука медленно опустилась от пояса, и субстанция в крови отхлынула от ладоней обратно в корпус. Боевая готовность снята, но не полностью, потому что его сердце билось на восемь ударов в минуту быстрее, чем минуту назад, и я слышал это через сеть, как слышу пульс собственного побега.

— Симбиоз, — Рен произнёс это тихо, почти для себя. В его голосе звучало нечто, что я не ожидал услышать от инспектора столичной канцелярии.

Благоговение.

Я убрал руку с побега и повернулся к Рену.

— Присядете? Разговор будет длинным.

…

Я принёс из мастерской два глиняных стакана и кувшин с водой. Горт, когда я открыл дверь, вскочил с табурета и уставился на меня с немым вопросом, но я покачал головой, и он сел обратно, сжимая дощечку.

Рен устроился на плоском камне в двадцати метрах от побега. Ближе подходить не стал, и я оценил его осторожность. Камень не успокоится полностью, пока чужак находится в зоне покрытия, а культиватор пятого Круга создаёт слишком сильное возмущение в витальном поле, чтобы побег мог его игнорировать.

Я сел напротив, на перевёрнутый бочонок, который Далан оставил у ворот. Полоса мха между нами вспыхивала яркой зеленью при каждом ударе побега, как живой метроном. Рен посмотрел на мох, потом на свои ноги, потом аккуратно переставил правую ногу, чтобы не наступать на зелёную полосу.

— Вы чувствуете, — Он заметил, как мох реагирует на пульс.

— Мох питается субстанцией побега. При каждом ударе капилляры выбрасывают микродозу в грунт.

Рен кивнул и расстегнул верхнюю пуговицу плаща. Под ним оказалась простая серая рубаха, почти такая же, как у меня, только из ткани получше. Он положил алхимический пояс на колени и прижал ладони к коленям — поза лектора перед аудиторией.

— Маяк, — Рен начал без предисловий. — Вы правы, я знал, что он активный, когда ставил его. Мне было приказано установить его и уехать.

— Кем приказано?

Рен немного помолчал.

— Маяк создан в лаборатории Изумрудного Сердца, — Рен произнёс это ровно. — Это инструмент программы, которая называется «Пробуждение». Куратор программы… — он снова выдержал паузу, — Древесный Мудрец.

Я знал о Мудреце из слухов в каменном узле. Далёкая, полумифическая фигура, от которой зависят жизни миллионов и которой нет дела до крестьян на краю подлеска. И вот выясняется, что этой фигуре есть дело до моей деревни. Точнее, до того, что под ней.

— Программа «Пробуждение», — я повторил, и слова оставили на языке горький привкус. — Расскажите.

Рен налил себе воды из кувшина, отпил и поставил стакан на камень рядом с собой — жест был обыденным, домашним, и это создавало странный контраст с тем, что он говорил.

— Виридиан умирает.

Он произнёс это без драматизма, как врач сообщает диагноз, который уже не лечится.

— Кровяные жилы высыхают. Процесс идёт уже несколько столетий, но Мудрец первым его зафиксировал и измерил. За последние двести лет витальный фон планеты упал на одиннадцать процентов. В некоторых регионах потери достигают двадцати. Корневая кузня сорок лет назад добывала кровяные капли с глубины тридцати метров, а сейчас им приходится спускаться на семьдесят.

Рен говорил спокойно, методично, и каждая цифра ложилась в картину, которая складывалась у меня в голове на протяжении последних недель.

— Если тенденция продолжится, через три-четыре поколения жилы иссякнут окончательно. Культивация станет невозможной. Леса начнут гибнуть, потому что корни Виридис Максимус питаются субстанцией, а без неё даже тысячелетние деревья не протянут и десяти лет. Потом исчезнет кислород. Потом исчезнем и мы.

Рен отпил ещё воды. Его лицо оставалось спокойным, но постукивание пальца по колену ускорилось.

— Мудрец запустил «Пробуждение» семьдесят лет назад. Цель простая: заставить спящие узлы жил проснуться и начать генерировать субстанцию. Маяки разработаны как стимуляторы. Резонансный импульс определённой частоты заставляет глубинные каналы расширяться и выталкивать субстанцию на поверхность.

— Побочные эффекты, — я не спрашивал.

Рен посмотрел мне в глаза. Его тёмные зрачки были неподвижны, и в них не было ни раскаяния, ни смущения — сухой взгляд исследователя, который записывает результаты неудавшегося опыта.

— Стимуляция вызывает нестабильность. Когда спящий узел просыпается слишком быстро, он выбрасывает не чистую субстанцию, а заражённую. Она попадает в грунтовые воды, впитывается в корни растений и в конечном счёте проникает в колодцы. Кровяной мор тому подтверждение.

Все, через что прошли люди, оказался не более чем побочным эффектом эксперимента.

— Сколько маяков вы установили? — мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидал.

— Лично я? Девять за четыре года. Всего по программе «Пробуждение» установлено около сорока.

Около сорока. Если каждый маяк вызывает эпидемию, сопоставимую с нашей…

— Вы говорите об этом, — я поставил стакан на землю, — как о допустимых потерях.

Рен не изменился в лице.

— Потому что они допустимые. Одна деревня или весь мир? Тысяча человек сейчас или вся цивилизация через сто лет? Мудрец сделал выбор, и я не в том положении, чтобы его оспаривать. Вы бы сделали иначе?