Петербургский врач 2 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 12

2.Отношения с США. Американское общественное мнение было настроено резко антироссийски во многом из-за системы дознания и отсутствия правового государства. Это привело к тому, что во время Русско-японской войны симпатии (и финансы) Америки оказались на стороне Японии.

3.Отказы в экстрадиции. Российская полиция регулярно требовала от европейских стран выдать беглых революционеров как обычных уголовников (убийц, грабителей банков). Но европейские суды (в Швейцарии, Франции, Британии), начитавшись прессы о методах Охранки и показаниях под давлением, почти всегда отказывали. Они заявляли: «В России нет независимого суда, показания выбиты жандармами, мы не выдадим этих людей на верную смерть». Для царского правительства это было крайне унизительно.

Так что вот так!

И еще кое-что очень важное по сюжету.

С юридической точки зрения в Российской империи существовало тяжкое преступление — дача ложных показаний (по Уложению о наказаниях). В случае установления факта, что свидетель когда-то лгал (либо на стадии следствия, либо в суде), прокурор мог тут же потребовать составить протокол о лжесвидетельстве. Человека могли увести из зала суда уже под конвоем. Ему грозило тюремное заключение, исправительные арестантские отделения или ссылка.

Глава 5

* * *

…Квартира находилась на Петербургской стороне, в переулке между Большой Зелениной и Карповкой. Один из тех домов, где парадная лестница выглядит совсем не парадной, а дворник не задаёт вопросов, потому что ему доплачивают за молчание. Второй этаж, дверь обита рваной клеёнкой. Замок — новый. Единственная новая вещь во всей квартире.

Человек в тёмном пальто вошёл первым. Запер дверь на оба оборота, постоял, прислушиваясь. Тихо. Только за стеной кто-то кашлял — долго, надсадно, с присвистом.

Он прошёл в комнату. Та была маленькая, с одним окном во двор, занавешенным серой тряпкой. Стол, два стула, железная кровать без матраса. На столе стояла керосиновая лампа. Он зажёг её, прикрутил фитиль — огонёк съёжился до тусклого жёлтого пятна, которое едва доставало до стен. Сел за стол.

Ему было около сорока пяти. Лицо сухое, невыразительное, из тех, которые забываются сразу, как отвернёшься. Коротко стриженные волосы с ранней сединой на висках. Усы аккуратные, подстриженные по нижнему краю губы. Глаза светлые, неопределённого цвета — серые или голубоватые. Одет был в штатское, без единого знака, который мог бы выдать принадлежность к ведомству.

Он расстегнул пальто, достал из внутреннего кармана кожаный бумажник, вынул из него удостоверение и раскрыл. Бумага с тиснёным гербом. «Департамент полиции Министерства внутренних дел». Ниже — чин, фамилия, должность. Фотографическая карточка в овальной рамке. Печать.

Он посмотрел на удостоверение, как смотрят на предмет, который носят каждый день и давно перестали замечать, но иногда достают, чтобы убедиться, что он ещё существует. Убрал обратно.

Потом достал револьвер. Откинул барабан — все семь гнёзд заряжены. Крутанул, щёлкнул обратно. Оружие вычищено, смазано, пахло оружейным маслом. Он заправил его в наплечную кобуру под пальто и застегнул ремешок.

Где-то в глубине дома хрипло пробили часы. Восемь ударов. Последний растаял в тишине.

Прошла минута. Две. На лестнице послышались шаги — тяжёлые, неторопливые, уверенные. Условный стук — два коротких, пауза, два длинных.

Человек за столом встал, отпер дверь и отступил в сторону.

Вошедший оказался невысоким, но плотным, увесистым. Лет тридцати пяти или около того. Лицо полное, мясистое, с тяжёлым подбородком и крупным носом. Маленькие тёмные глаза, глубоко посаженные, внимательные. Короткие чёрные волосы, зачёсанные набок. Усы. Губы толстые, плотно сжатые. Одет в добротное пальто, явно не дешёвое, шарф намотан вокруг шеи.

Он вошёл, огляделся, снял шарф, бросил на кровать.

— Добрый вечер, — сказал он. Голос был низкий, спокойный.

— Добрый. Присаживайтесь, — ответил полицейский.

Азеф (так звали вошедшего) сел. Стул скрипнул под его весом. Лампа качнулась, тени поплыли по стенам.

Полицейский достал из кармана сложенный лист бумаги и карандаш. Разгладил бумагу ладонью, положил карандаш рядом.

— Слежки за вами не было?

— Нет. — Азеф чуть шевельнул тяжёлой рукой, лежавшей на столе. — Я умею смотреть по сторонам.

— Сколько человек присутствовало на заседании?

— Пятнадцать. Трое приехали из Москвы. Один — из Одессы. Двое новых, совсем свежие. Без опыта.

— Кто их привёл?

— Я.

Карандаш тихо заскрипел по бумаге.

— Кто сейчас на деле ведёт обсуждение акций?

Азеф откинулся на спинку стула. Стул снова скрипнул.

— Формально — коллегия. Предлагают, спорят, критикуют друг друга… Фактически решения проходят через меня. Они этого не произносят вслух. Но ждут, пока я скажу формулировку, и потом голосуют за неё.

— Есть несогласные?

— Есть. Левитин требует ударить немедленно. Каждое заседание начинает одно и то же: нельзя медлить, момент уходит, народ ждёт. Ломов осторожничает. Считает, что нужно готовиться основательно.

— Кто контролирует средства?

— Касса Боевой организации. Деньги распределяю я.

Карандаш остановился. Человек за столом поднял глаза.

— Кто следующая цель?

Азеф ответил после небольшой паузы.

— Великий князь Сергей Александрович.

Имя прозвучало тихо. Лампа потрескивала. За стеной снова закашлялись.

— Подтверждено?

— Обсуждалось дважды. Решение фактически принято. Осталась техническая сторона.

— Способ?

— Бомба броском с близкой дистанции. Как обычно. Решили, что так надёжней, чем стрелять. Стрелок может промахнуться, руки дрожат, лошади дёргаются. Бомба — вернее. Хотя и тут может случиться всякое.

— Исполнитель?

— Каляев. В резерве — Дора Бриллиант. Если Каляев не сможет — она.

— Где?

— В Москве. У Никольских ворот. По дороге из Кремля к генерал-губернаторскому дому. Маршрут постоянный, охрана слабая. Карета едет открыто, без сопровождения. Уже неоднократно смотрели.

Карандаш двигался по бумаге ровно, без остановок. Почерк был мелкий, убористый.

— Бомбы готовы?

— Да. Компоненты привозят частями — по отдельности, разными людьми, разными маршрутами. Лаборатория на Васильевском. Линия девятая, дом двадцать семь, квартира шесть. Окно во двор. Соседи — рабочий люд, никто ни о чём не спрашивает.

— Кто непосредственно участвует?

— Каляев. Бриллиант. Слетов знает о плане, но держит дистанцию — не хочет оставлять следов, если провалится или схватят. Двое технических, те, кто собирают снаряд. Фамилии и адреса передам отдельно, при следующей встрече.

— Есть кто-то, кто сомневается?

Азеф чуть наклонил голову, как будто прислушиваясь к чему-то.

— Горский. Он считает, объект слишком крупный. Что последствия будут непредсказуемые. Что это подставит партию под удар, какого ещё не было.

— Когда?

— Они хотят октябрь. — Азеф помолчал. — Я могу сдвинуть. Есть предлоги — подготовка не завершена, нужна дополнительная разведка маршрута, еще что-нибудь. Они послушают.

— Нам нужен точный день. Минимум за сорок восемь часов.

— Сообщу. Как обычно.

Человек за столом положил карандаш. Потёр переносицу.

— Возможность задержания?

— На этапе перевозки. Можно перехватить в пути.

— Это вас не выдаст?

Азеф посмотрел на собеседника. Маленькие тёмные глаза не мигали.

— Если задержание произойдёт после того, как груз выйдет из-под моего непосредственного контроля, — нет.

— А если акция состоится?

Азеф не ответил сразу. Он сидел неподвижно, и только пальцы его правой руки медленно постукивали по столу — большой палец, указательный, средний, безымянный, — как пианист, разминающий кисть.

— Тогда, — сказал он, — доверие ко мне возрастёт многократно. Я буду знать практически всё. Каждое имя. Каждый адрес. Каждый план.