Петербургский врач 2 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 1

Annotation

Вадим – хирург и микробиолог, попавший волей судьбы в Петербург 1904 года, в тело медицинского секретаря, работающего у богатого врача-мошенника.

…Во дворах-колодцах тускло горят газовые фонари. Конки уступают дорогу первым автомобилям. Грязь и роскошь, наука и спиритизм, красивые женщины и фанатики-террористы. Медицина коррумпирована. Врачи используют лечение электричеством, кровопускания, «золотые уколы», магнетизм, гипноз, радоновые ванны и много чего еще.

Ростки настоящей науки с трудом пробиваются сквозь привычки и суеверия.

Петербургский врач 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Петербургский врач 2

Глава 1

Парень ударил меня свободной рукой по лицу. Удар пришелся в скулу. Кулак у него был костлявый, жесткий, но бить он не умел. Мы покатились по мостовой. Булыжники впились в колени. Он извивался подо мной, хрипел, пытался дотянуться до жестяного цилиндра, выпавшего при падении и откатившегося на полметра. До бомбы, которая, по счастью, от удара не рванула.

Я навалился всем весом. Левой рукой вдавил его лицо в камень, правой перехватил руку и заломил за спину. Парень взвыл. Он был худым, мускулатура, как и подобает многим интеллектуалам, совершенно не развита. Плечевой сустав хрустнул. Я чуть ослабил хватку, чтобы не вывихнуть ему плечо окончательно.

— Пусти! — прохрипел он. — Пусти!

Лицо у него было молодое — даже моложе, чем мне показалось в первую секунду. Длинные темные волосы лезли в глаза. И глаза эти сейчас были совершенно безумными.

Бомба лежит в полутора шагах от нас. Не горит и не дымится. Взрываться, скорее всего, не собирается, хотя кто ее знает.

— Лежи, — сказал я ему тихо и надавил коленом между лопаток.

Вокруг стало оглушительно громко. Крик, визг, топот — всё одновременно. Женский голос, высокий, на одной ноте. Мужской бас: «Что это? Что это было⁈» Стук копыт — лошадь у кареты рвалась, кучер ее едва удерживал.

Я поднял голову. Мир вокруг пришел в движение. Семья, к которой бежал парень — мужчина в мундире, дама в темном платье, ребенок, все отшатнулись к стене дома. Мужчина прижимал к себе даму и ребенка, загораживая их своим телом, и лицо у него было серое, восковое. Лакей, распахнувший дверцу кареты, застыл.

Зевак было уже много — Невский проспект, середина дня. Большинство пятились, отступали к витринам и подъездам, но несколько человек наоборот подходили ближе, разговаривали. Толстый господин в котелке привстал на носки и вытягивал шею из-за чьей-то спины. Мальчишки-газетчики тоже были тут как тут.

— Господи Иисусе… — Старуха в черном платке мелко, торопливо крестилась, пятясь и не отводя глаз. — Господи, спаси и помилуй…

— Бомба! Бомба, черти! — заорал кто-то из толпы хриплым пропитым голосом.

— НАЗАД! — Крик перекрыл всё. — НАЗАД, МАТЬ ВАШУ! РАЗОЙДИСЬ!

Городовой. Громадный, в длинной шинели, с шашкой на боку. Он раздвигал толпу, как ледокол, своими широкими плечами и вытянутыми руками. Лицо красное, усы топорщатся. За ним бежал второй, с перекошенным от напряжения лицом. Дальше еще двое.

— Разойдись! — повторил первый городовой и выдернул из толпы того самого толстяка в котелке и отпихнул его так, что тот отлетел к фонарному столбу. — Кому сказано — назад!

Парень подо мной дернулся, попытался поднять голову.

— Вы будете прокляты в истории! — произнес он. Голос был сиплый, надтреснутый.

— Молчи, пожалуйста, — сказал я и еще чуть надавил коленом.

Один из городовых вытащил из-за пояса тяжелые, железные, с ржавым ключом на цепочке наручники.

— Давай, Никитин, — буркнул первый. — Только осторожно.

Я отпустил запястье парня и поднялся. Колени ныли. Полицейские быстро проверили его карманы, и, ничего не найдя, защелкнули наручники. Парень уже не сопротивлялся — то ли потерялся от всего, то ли понял, что все бессмысленно. Его подняли на ноги. Он был ниже меня на полголовы. Из разбитой брови текла кровь — тонкая дорожка по виску и щеке. Он смотрел в сторону кареты и губы у него шевелились — то ли молился, то ли проклинал.

Двое городовых быстро увели его. Толпа расступалась перед ними, как вода.

Усатый городовой остался на месте. Он уставился сначала на меня, потом на жестянку рядом на мостовой. Лицо у него дернулось.

— Это что? — спросил он, будто сам этого не знал.

— Бомба, как я понимаю, — сказал я. — Не камень. Вы бы приняли какие-то меры, что ли. Кто его знает, что еще может случиться.

Городовой сглотнул. Сделал шаг назад, потом остановился — видно, сообразил, что пятиться при народе нельзя.

— Не трогать! — рявкнул он уже в толпу и снова повернулся ко мне. — Ты кто таков?

— Случайный прохожий, — ответил я.

Он посмотрел на меня с подозрением.

— Документы есть?

— Я, черт побери, не дал случиться смертоубийству, — разозлился я, — а ты смотришь на меня, как на бомбиста! Все у меня есть!

На физиономии полицейского появилось немного виноватое выражение.

— Извини, — произнес он, — если ты и впрямь спас людей. Я был далеко, этого не видел. Работа такая — не верить никому. Но ты все-таки похож на тех, кто тех, кто бомбами кидается.

— Я случайный прохожий, — повторил я. — Этот человек бежал к карете с бомбой. Я его перехватил. Вот бомба, вот человек. Остальное — не ко мне.

Бомба осталась лежать на мостовой. Вокруг нее и нас образовалось пустое пространство метров в семь-восемь, которое никто не решался нарушить.

К нам подбежал невысокий, плотный, с аккуратной бородкой унтер-офицер.

— Сейчас прибудет сапер из гарнизона, — сказал он спокойно, деловито, как будто бомбы на Невском были для него чем-то ежедневным. — До того — не трогать, не подходить. Кто тронет — под суд пойдет, даже если не взорвется.

Он снял шинель и накрыл ею жестянку. Получился невысокий серый холмик на мостовой, словно там поработал крот.

— Расходитесь! — крикнул он в толпу. — Нечего тут глазеть! Расходитесь!

Но толпа не расходилась. Толпа стояла, гудела, перешептывалась.

— Террорист!

— Бомбист!

— А кто это его…

— Какой-то штатский…

— Где? Который?

— Он, наверное, из охранки, специально следил за бомбистом… Они так всегда делают!

Я отступил на шаг. Потом еще на шаг. Повернулся и пошел — не быстро, не медленно, обычным шагом, как человек, которому просто нужно на другую сторону улицы. Вжался в поток прохожих на тротуаре — тех, кто шел по своим делам и даже не заметил происшествия, или заметил, но не остановился. Таких в Петербурге всегда большинство.

Никто меня не окликнул. Никто не схватил за рукав.

Вот и отлично. Мне фигурировать в газетных рубриках «происшествия» и давать показания в полиции совсем не хочется. Разберутся здесь и без меня.

Я свернул в первый же переулок и прибавил шагу. Костяшки болели — содрал кожу о булыжник. На правой ладони виднелась ссадина. Сюртук был в пыли.

Сердце все еще немного колотилось.

Я походил по улицам, размышляя о том, что случилось (о бомбисте, о своем увольнении, об отъезде Ани) и вернулся на Суворовский, когда уже начинало темнеть. Ноги гудели, пальцы на правой руке саднили. Одежду я, как мог, отчистил, но все равно пальто осталось немного вымазано в грязи, на брюках, если присмотреться, виднелись мокрые пятна от луж.

Во дворе стояла Графиня, а рядом с ней парень лет двадцати пяти, широкоплечий, в замасленной суконной куртке и картузе, надвинутом на лоб. Руки у него были большие, красные, с въевшейся чернотой под ногтями. Человек явно привык к тяжёлой работе.