Мытарь 1 (СИ) - Градов Константин - Страница 27

— Дворецкий — нейтральный, — заметил Ворн. — Он барону предан, но в дела управляющего не лезет.

— Хорошо. Дворецкий проводит. Мы входим. Я читаю Акт. Вслух. Полностью. Каждый раздел. Не спешу. Потом кладу копию перед бароном. Оригинал — у меня. Третья копия — у Лента.

— Три экземпляра, — сказал Ворн. — Уничтожить все три — невозможно.

— Невозможно. Даже если барон порвёт свою копию — оригинал у меня, заверенная копия у нотариуса. Акт существует.

— А если вас обыщут и заберут оригинал?

— Тогда Лент предъявит свою копию. Она имеет ту же юридическую силу.

Ворн записал. Положил перо. Посмотрел на меня.

— Вы всё продумали.

— Я двадцать пять лет этим занимаюсь, — ответил я. — Не в этом мире, но принципы — те же. Всегда — три копии. Всегда — нотариальная заверка. Всегда — свидетель. Всегда — при свете дня. Тайные проверки проваливаются. Открытые — работают.

— Управляющий опаснее барона, — сказал я. — Барон — ленив. Управляющий — нет. Барон не читает документы. Управляющий — читает. Если кто-то попытается сорвать процедуру — это будет управляющий.

— Что он может сделать?

— Физически помешать — маловероятно. При бароне он не полезет в открытый конфликт. Но он может: перебивать, оспаривать полномочия, требовать отложить, давить на барона, чтобы тот не принимал Акт.

— И что тогда?

— Тогда — записывать. Каждое слово. Дату, время, точные формулировки. Это ваша задача, Ворн. Вы — не просто свидетель при заверке. Вы — протоколист при предъявлении. Всё, что скажет барон, управляющий, стража — должно быть зафиксировано.

Ворн кивнул. Медленно, серьёзно.

— Я буду записывать.

— Если управляющий попытается вам помешать — не реагируйте. Продолжайте писать. Не поднимайте глаз. Не вступайте в диалог. Ваша задача — перо, бумага, факты.

— Понял.

— Ворн.

— Да?

— Если вам скажут прекратить — не прекращайте.

— Даже если...

— Даже если. Записывать — ваше право. Никто не может запретить писарю писать.

Ворн посмотрел на меня. Потом — на своё перо. Потом — снова на меня.

— Никто не может запретить писарю писать, — повторил он. Тихо, как заклинание. Как будто впервые в жизни ему сказали что-то, что он всегда знал — но не мог сформулировать.

— Правильно, — сказал я.

На пятнадцатый день я вернулся в архив. В последний раз — проверить, всё ли на месте. Расписки Дрена, финансовые книги, указ. Если управляющий догадывается, что происходит, — он мог попытаться убрать документы.

Архив был открыт. Соглядатая не было — давно перестали приставлять. Я вошёл. Проверил.

Указ — на месте. Верхняя полка, третий слева. Я развернул — тот самый, без изменений.

Финансовые книги — на месте. Три тяжёлых тома на нижней полке.

Расписки Дрена — я открыл тетрадь — на месте. Двенадцать штук. Проверил каждую — подписи, печати, суммы. Всё соответствовало моим записям.

Выдохнул. Не трогали. Либо управляющий не знает, что я собираюсь предъявить Акт, либо знает — но не решился уничтожить документы. Второе — маловероятно. Скорее первое. Он нервничал, приходил смотреть на мою каморку, но не понимал масштаба. Думал, что чужак читает бумаги — и всё. Не ожидал, что чужак составит Акт, заверит у нотариуса и придёт к барону с требованием на девятьсот семьдесят один золотой.

Хорошо. Неожиданность — преимущество.

Я вышел из архива.

Управляющий нашёл меня в коридоре.

Я его не ждал — но и не удивился. Он стоял у стены, как будто случайно. Руки за спиной. Кольцо на пальце — четыре серебряных. Лицо — ровное, внимательное.

— Господин Алексей, — произнёс он. Вежливо. Даже — любезно. Как говорят люди, которые собираются сказать что-то неприятное и маскируют это вежливостью.

— Господин Горст.

Впервые я назвал его по имени. Его зрачки чуть расширились — заметил. Не ожидал, что я знаю, как его зовут. В имении его называли «управляющий». Имя знали слуги — и то не все. Я знал — от Ворна. Мелочь, но мелочи складываются. Когда ты называешь человека по имени, а он не ожидает — это сдвигает баланс. На секунду, но сдвигает.

— Я заметил, что вы часто бываете в архиве, — продолжил он. — И часто разговариваете с Ворном. Мне стало любопытно — чем вы занимаетесь? Это ведь уже... — Он посчитал. — Почти две недели.

— Работаю, — ответил я.

— Работаете. — Пауза. Он ждал, что я продолжу. Я не продолжил. В ФНС это называлось «пауза инспектора» — молчишь после короткого ответа, и собеседник вынужден уточнять сам. Теряет инициативу.

— Над чем, если не секрет? — спросил он.

— Над тем, для чего меня назначила Система. Класс Мытарь. Проверяю мытные сборы. Это мои прямые обязанности.

— Мытные сборы, — повторил управляющий. Медленно. Каждое слово отдельно. Как человек, который пробует на зуб что-то неприятное.

— Да.

Тишина. Он смотрел на меня. Я смотрел на него. В коридоре пахло старым деревом и воском. Где-то наверху скрипнула половица — слуга прошёл.

— Видите ли, — произнёс управляющий, — барон — добрый человек. Он дал вам кров, еду, доступ к архиву. Это — его доброта. И мне бы не хотелось, чтобы эта доброта была... использована. Вы понимаете?

— Я слушаю.

— Барон не любит сложности. И деревня не любит. Люди здесь живут тихо, работают, платят что должны. Чужаки, которые приходят и начинают... — Он подбирал слово. — Копать. Чужаки, которые копают — не всегда хорошо заканчивают в наших краях.

Вот оно. Угроза. Не прямая — намёк. «Не всегда хорошо заканчивают». В ФНС я слышал такое раз двадцать. На предприятиях, где директор понимал, что инспектор нашёл что-то, — начинались такие разговоры. «Мы люди серьёзные», «не стоит ссориться», «подумайте о последствиях». Текст менялся, мелодия — нет.

Я не двигался. Слушал. Ждал, пока он закончит. Правило: не прерывать угрозу. Дать высказаться. Записать. Потом — использовать.

Управляющий закончил. Молчал. Ждал реакции.

— Я ценю доброту барона, — сказал я. Тон ровный. Чем хуже ситуация — тем ровнее. — И я ценю ваше беспокойство. Но моя работа определена Системой и подкреплена Королевским указом сто сорок второго года. Я действую в рамках полномочий. Если у вас есть конкретные претензии к моим действиям — я готов их рассмотреть. Официально. С документальным оформлением.

«Официально. С документальным оформлением». В ФНС это называлось «задавить канцеляритом». Работает везде — потому что канцелярит непробиваем. Попробуй ответить на «готов рассмотреть претензии с документальным оформлением». Что сказать? «Не надо оформлять»? Тогда — претензий нет. «Давайте оформим»? Тогда — бумага, подпись, последствия. Ловушка из двух вариантов, оба — мои.

Управляющий смотрел на меня. Я видел, как за его глазами работала машина: расчёт, оценка рисков, выбор тактики. Человек, который пятнадцать лет управлял имением — и, возможно, крал из него — не был дураком. Он понимал, что прямая угроза не сработает. Я не испугался. Не засуетился. Сослался на указ.

— Это было не предупреждение, — сказал он мягко.

— Я знаю. Это был совет. Я его услышал.

— И?

— И продолжу работать. Как и раньше.

Тишина. Управляющий улыбнулся — не радостно, не зло. Профессионально. Как улыбается человек, который понял, что лёгкого решения не будет.

— Что ж, — произнёс он. — Удачи.

Повернулся. Ушёл. Шаги — ровные, неторопливые. Не убегал. Контроль.

Я стоял в коридоре. Ждал, пока шаги стихнут. Потом — вышел в другую сторону. К каморке.

В каморке — Ворн. Сидел на тюфяке с тетрадью.

— Управляющий, — сказал я.

Ворн поднял голову.

— Говорил со мной. В коридоре. Минуту назад.

Ворн открыл тетрадь. Перо — в руке.

— Что сказал?

Я пересказал. Дословно, насколько мог. Ворн записывал. Дата, время, место, содержание. Точные формулировки — «не стоит усложнять», «чужаки не всегда хорошо заканчивают», «это не предупреждение».

— Правильно записал? — спросил он, закончив.