Пансионат - Пазиньский Петр - Страница 5

— Можно?

— Пожалуйста.

— Я договаривался, — неуверенно начал я.

— Ах, ну да… — Директор недоверчиво взглянул в мою сторону.

— Вот именно.

— Сейчас-сейчас. — Он заглянул в список постояльцев. — Что мы можем вам предложить? Так… Хорошо. Надолго? Подпишите, пожалуйста, здесь. — Он пододвинул журнал учета. — Хорошо. И дата. Сегодня четверг. Порядок есть порядок.

Директор откинулся в кресле.

— Вы, разрешите поинтересоваться, — он заколебался, словно подбирая слово, которое наиболее точно выражало бы его любопытство, — имеете какое-то отношение к…

— Да.

Директор облегченно вздохнул.

— Как там, в Варшаве? Видите ли, мы тут живем немного как в скиту. Полагаясь на милость и немилость пришельцев, вдали от всей этой кутерьмы. Мошенники, каждый норовит себе хапнуть, о других не думает. Считают себя невесть кем! Ну ничего. Вы, наверное, устали?

— Не особенно.

Мы посидели еще несколько минут молча, меряясь взглядами. Директор дома отдыха и его канцелярия. Дом отдыха. Громкое название. Раньше говорили «пансионат», но «пансионат» — это слишком буржуазно. Биркат а-Байт, благословение жилища, молитва, начертанная на нарядной открытке, над письменным столом. Да воцарятся в этом доме радость и покой. Раньше ее тут не было. Это вместо портрета Ицхока-Лейбуша Переца. А может, то был Шолом-Алейхем? Серьезные лица. Только самые великие, классики литературы на идише, перенесенные на лестницу, между первым и вторым этажом.

— Пойдемте есть, — пригласил он. — Ужин ждет. Все уже поели, поздно. Они любят ужинать раньше, в шесть. Чтобы успеть отдохнуть перед вечерними новостями. Девятнадцать тридцать, это святое. Если бы какой-нибудь раввин устроил в это время службу, собралась бы толпа. Правда, они предпочитают сидеть перед телевизорами. Своего рода молитва, во всяком случае, никто Господу голову не морочит. Впрочем, был здесь как-то раввин, уже давно, из Америки приезжал. Встретился с ними, так, представляете, они вообще не захотели его слушать. Что им раввин, тут каждый себя раввином считает. А женщины — ребецн. А что в этом такого? В этом поколении? Но они все позабыли, столько времени прошло. С тех пор как в комнатах появились телевизоры, выходят только в столовую, да и то не всегда. Клуб остался в прошлом.

Клуб, с топорной фреской, сразу за столовой. Он казался мне бальным залом, так я его называл. Отделенный тяжелой, закругленной сверху дверью. Хрустальное стекло в деревянной раме. Плохо видно, что́ там за ним, внутри всегда царил торжественный полумрак. Самое таинственное место в доме. Предназначенное для взрослых, но мне разрешалось смотреть перед сном детскую передачу. Перед вечерними новостями. Снежный экран цветного телевизора, который никому не удавалось настроить. Я сижу в пустом темном зале, а рядом, в плюшевом кресле, посвистывает пан Хаим. Старый мудрый пан Хаим! Все к нему ходили, он давал советы каждому, кто его об этом просил. Днем в клубе бывало шумно. Черный рояль, уголок для бриджа и зекс унзехциг, что пишут в «Фольксштимме»? Политика, книги, у Рудницкого книга вышла. Спектакли в театре. При Иде Каминьской было лучше. Всегда когда-нибудь бывало лучше, так уж мир устроен.

Все сквозь хрустальное стекло. Головы, почти вплотную друг к другу, ряды складных клубных стульев, лекция. Впереди стоит высокий человек, что-то им объясняет. Воздевает руки, энергично жестикулирует. Глаза у него блестят. Дверная ручка — на уровне головы, если не выше. Много лет спустя — новогодний бал. Бальный зал, теперь как раз в этой роли, усыпанный конфетти и серпантином. Под потолком столовой воздушные шарики, столы сдвинуты вместе и накрыты белой скатертью. Нарядные платья и темные двубортные пиджаки. Водка из магазина, оркестра нет, но за исключением этого — практически дансинг. И снова бальный зал, уже в новые времена. Импровизированная синагога в летнем лагере. Священный ковчег, сооруженный из накрытой занавеской тумбочки. Облава — попытки собрать миньян для утренней молитвы. Меня будят в начале девятого, извлеченный из кровати, я шагаю, точно лунатик. Если меньше десяти человек, Господь не услышит тех троих, которые жаждут, чтобы Он их выслушал. Холодно, хоть и лето, я сижу, съежившись, сзади, пытаясь поспеть за ведущим. Ощущение святости куда-то улетучилось.

Я отлепил нос от стекла. Заперто, внутрь не попасть.

В столовой зажгли бра. В пять окон веранды заглядывал уже только мрак. Директор пригласил меня за служебный стол. Молчаливая официантка поставила тарелки и корзинку с хлебом. Тяжелый белый сервиз, кофейники из толстого фарфора. Обязательный ассортимент приправ: соль, перец, «магги» и еще уксус в миниатюрном графинчике из толстого стекла. С «магги» очень вкусно пюре. А уксус зачем? К отбивной? Некошерный дом отдыха, деревенская, столовская еда. Здесь не подадут бульона с фарфелем, морковка с горошком под мучной подливкой притворяется цимесом. Курица без чернослива, на курицу ничуть не похожая. Все эти заморочки с кошерным — чтобы евреи и гои не смешивались. И что в результате? Где вы теперь найдете еврейского повара?

— Тихо тут, правда? — заговорил директор. — Все вымерло.

Я вежливо согласился.

— В это время года почти никого не бывает, не то что раньше. Летом еще куда ни шло. А сейчас? Истопник, уборщица. И мы.

— Как это, а… — возразил я.

— А, эти! — махнул он рукой с вилкой. — Но они тут всегда, это все равно как если бы их вообще не было. Раньше-то дела шли на ура! Тогда еще сколько-то оставалось этих евреев.

Повисла пауза.

Когда-то к столу приглашали обеденным колокольчиком на деревянной ручке. Привилегия детей. Стоишь неподалеку от входа в столовую, на крутой, покрытой линолеумом лестнице, в этом выложенном еловыми панелями холле. Оттуда лучше всего разносился звук. Без двух минут час. Большая честь и ответственность. Отдыхающие направляются на обед. Пан Леон и неразлучный с ним пан Абрам. Они вечно ссорились. Пан Хаим. Пани Теча, пани Роза, доктор Каминьская со своей молчаливой сестрой. И слепой писатель с первого этажа, пан Даниэль, который всегда медленно поднимался по ступенькам террасы. И еще один человек, уже очень старый, который каждый год просил комнату с окнами во двор. Говорили, что у него нет руки, но ведь я видел ладонь, всегда в черной кожаной перчатке, которую он никогда не снимал при посторонних. Как бы то ни было, я его ужасно боялся.

Большая пятнистая собака, которая до сих пор дремала, свернувшись в углу, беспокойно зашевелилась, подняла морду, прислушалась, но, видимо почуяв знакомый запах, снова улеглась спать. Кто-то толкнул снаружи навесную дверь. Та, взвизгнув, поддалась. На пороге замаячила темная фигура.

— Покой этому дому!

Старик энергичным шагом пересек столовую.

— Якуб! Привет! — Директор явно обрадовался. — Что ты тут делаешь, ты не ужинал? Познакомься, пожалуйста, у нас гость. Вы знаете пана Якуба. — Он скорее утверждал, чем спрашивал. — Якуб — наш старый постоялец.

— Очень старый, — поправил пан Якуб и демонстративно закашлялся.

Где-то я уже видел этот лысый череп, обтянутый пергаментной кожей, такой тонкой, что, казалось, может порваться от малейшего прикосновения. Щеки с выступающими скулами, румянец — он спешил. Спуститься по лестнице — это тоже требует усилий. Голубые жилки на висках неприятно пульсировали, словно вот-вот лопнут от нарастающего давления. Я пытался отыскать это лицо в закоулках памяти, извлечь оттуда, словно с особенно неудачного негатива, чтобы заново подретушировать, дополнить деталями, которые предстали теперь передо мной в лице сидящего. А потом найти остальное, то есть фамилию гостя и его местоположение на карте знакомств.

Тщетно. Ни один хранившийся в памяти портрет незнакомцу не соответствовал. И тем не менее я был уверен, что пан Якуб не совсем мне незнаком. Честно говоря, он вообще не годился на роль незнакомца. Он явно был тем, кто существовал, кто не мог не существовать. Если не теперь, то в те времена.

— А молодого человека-то я, пожалуй, знаю, — гордо заявил пан Якуб. — Молодой человек приезжал сюда, сидел за нашим столом.