Пансионат - Пазиньский Петр - Страница 15

Самое главное, что я и сейчас вижу, как все они стоят на аллейке, возле оранжереи, и улыбаются мне. Бабушка, пан Леон и тот второй господин, который не знаю, как звался и откуда к нам приехал, и никогда уже не узнаю. Мама тоже, всегда на той дорожке, что вела в лесничество, которое я не сумел бы найти и которое, видимо, находилось на краю нашей земли, в той магической точке, где железная дорога поворачивала, а почва делалась немного подмокшей и дальше идти было нельзя — казалось, все тропки ведут в никуда, а окружающая нас стена зеленого леса не существует на самом деле, а нарисована на каком-то огромном волшебном занавесе, поднимающемся с земли к небесам.

Я ускорил шаги. Деревья поредели. Где-то поблизости, впереди, должны быть пути. Хребет железнодорожной ветки. Вдоль путей безопаснее. Издали приветственно мигал зеленый семафор. Значит, станция уже близко. Тут я учился считать. Часами следил за проходящими вагонами. Их было больше, чем в «Паровозе» Юлиана Тувима — у него штук сорок, представления не имею, что в них могли перевозить, а на нашей ветке иной раз целая сотня. Они медленно появлялись из-за поворота, разной формы, самые интересные — с двойными баками, для перевозки цемента. И длиннющие, со штабелями леса. И товарные, серо-бурые или коричневые, запертые на засов. Мне тогда не приходило в голову, что я недолюбливаю наглухо запертые вагоны для скота.

Прозвонили медные звонки шлагбаума, извещая о приближении поезда. Последний пригородный в Варшаву или, может, ночной скорый в Люблин? В зависимости от того, с какой стороны он появится. Люблинский здесь не останавливается, слишком незначительная станция. Грохот доносился со стороны Варшавы. Люблинский. Из мрака, еще вдалеке, показался треугольник ярко-желтых фонарей. Я всегда любил эту картину. Кто едет и куда? Какие дела его гонят? А может, это поезд-призрак, совершенно пустой, мчится в неизвестном направлении и не думает нигде останавливаться? Состав стремительно приближался. Наша станция в его расписании не предусмотрена. Перед самым переездом он издал протяжный гудок. Цепочка вагонов промелькнула у меня перед носом, посверкивая пунктиром светлых, напоминающих кинокадры, окон. Я не сумел разглядеть ни одного пассажира, может, и в самом деле пустой? Он умчался вперед. Грохот колес, на мгновение оглушивший меня, быстро затихал, и только два красных огонька на конце поезда еще сверкали сквозь лесную чащу.

Я вошел в ворота. Освещенный силуэт пансионата четко выделялся на фоне густой взвеси ночи. Чудна́я постройка. Мне никогда не удавалось хорошенько его себе представить, как это можно сделать с обычным зданием, состоящим из входа, стен, окон, крыши и трубы. Наше было спроектировано из разных геометрических фигур по принципу функциональности. Городской лаконизм, воплощенный в разнообразии форм и прямых углов, которому подчинен ритм фасада. Так говорят. Я знаю, что оно всегда обращало на себя внимание в этом месте, которое, впрочем, не удивишь архитектурными диковинками. Длинное, словно многоножка, и слегка расползающееся в стороны. Обойти вокруг — уже целое путешествие, приходилось огибать все крылечки и пристройки, лестнички, ведущие вверх и вниз, в самые интересные подвалы, куда не разрешалось заходить, а ведь именно там находилось машинное отделение таинственного корабля, в который наш дом превращался во время сильных дождей, когда вода заливала капитанский мостик, а широкие волны с грохотом разбивались об иллюминаторы кают на пассажирской палубе. Тогда мы сидели внутри, вслушиваясь в рев шторма и грохот капель, и казалось, что дом вот-вот сорвет с какой-то пока еще удерживающей нас привязи, унесет порывом вихря, и мы помчимся вперед, все быстрее и быстрее, на спинах гривастых идолов. И будем лететь так целую ночь, а может, и весь следующий день, пока не канем в бездонную пучину, и только горящие люстры в бальном зале будут указывать наше местоположение на дне океана.

Свет сочился из-за дверей столовой. Теперь директор и пани Маля сидели за столом. Она — в розовом стеганом халате, он — в обычной одежде. Они походили на пару прикрепленных к стульям восковых кукол. На электроплитке грелся железный чайник. Перед ними лежала доска для игры в лудо с ровными рядами фишек. Похоже, они еще не начали.

Когда я вошел, директор и пани Маля одновременно повернули головы.

— А, это вы! — приветственно воскликнул директор. — Прошу, прошу! Недреманное око! Садитесь же, места всем хватит, — пригласил он.

— С удовольствием, — поблагодарил я, сам не зная, за что. Снова не удастся рассмотреть фреску в бальном зале.

Они придвинули еще один стул.

— Недреманное око, — повторил директор. — Все здесь мучаются бессонницей, как и полагается в доме отдыха. — Он огляделся. Его пустая усадьба и его еврейская проблема.

— Истопник в это время наверняка спит, — заметила пани Маля.

— Спит-спит, — передразнил директор. — И хорошо, что спит! А вы чего хотите? Чтобы он баламутил официантку?

— Отчего же? Что вы такое говорите… — неискренне запротестовала пани Маля.

— Вот-вот. — Довольный собой, он хлопнул ладонью по столу. Мы продолжали сидеть без всякого толку. С официанткой было бы веселее. Молодая девка, местная, живет по соседству. Небось отправилась куда-нибудь с этим истопником. Такие тут не ночуют. Уж скорее в одном из деревянных домиков, мимо которых я проходил, — снаружи темно, а внутри бурлит жизнь.

Две пары глаз смотрели со стены прямо перед собой. До этого я не обратил на них внимания. Ни на него — в золоченых одеждах, с завивкой и в шляпе, залихватски сдвинутой на макушку, ни на нее, более приметную, в красном платье, с драгоценным ожерельем на большом декольте. На лицах странно отсутствующее выражение, словно они не имеют друг к другу никакого отношения, словно художник бестактно застал их за интимным разговором. Еврейская невеста. Так говорят о ней, а о нем — ни слова, не называют ее избранником. Как бы то ни было, рассказывают, что звались они Исаак и Ревекка и жили в те времена, когда Спиноза писал свои трактаты. Когда-то я принимал их за Шейлока и Джессику. Он, беспомощный и ревнивый отец, держит в объятиях еврейское дитя, норовящее сбежать. Она вот-вот вырвется на свободу.

— А когда-то, — снова заговорил директор, — когда-то работала тут одна, мужика совершенно с ума свела. Помните? — Ему требовалось подтверждение пани Мали.

Старушка и глазом не моргнула.

— Не-ет? — удивился директор. — Рубин его звали. Из Щецина. То есть из Луцка. Он уже немолодой был и влюбился по уши, понимаете, молодой человек?

Директор торжествующе воздел руки, словно импресарио, рекламирующий выступления подопечных.

— Могу себе представить. — Я попытался его успокоить. Однако он еще больше оживился.

— Все ему говорили: «Пан Рубин, зачем вам это? Молодая девушка совершенно не обращает на вас внимания. Разве так можно? Она вам во внучки годится!» А этот Рубин: «А я что? Я только смотрю. Кто сказал, что нельзя? Я еще живой! Глаз меня Господь пока не лишил! Если захочет, так и лишит, тогда я не смогу видеть, но пока Он не хочет! Он хочет, чтобы я смотрел!» И, как ни в чем не бывало, ходил к ней на кухню, пытался помогать тарелки в столовой расставлять. Подарки ей делал, духи просил для нее купить за те доллары, которые ему в «Джойнте» выдавали как ветерану. Да уж, совсем старик голову потерял, я вам точно говорю.

Пани Маля взглянула недовольно:

— Вечно вы вмешиваетесь! Какое вам дело, что он потерял?

— Какое-какое! — возмутился директор. — Гостей вот развлекаю. Вам-то что?

— А вы сами, можно подумать, на звезды любовались, когда та девушка обед приносила? — хихикнула она.

— О-о, тоже мне, умная какая нашлась! Что вы там могли видеть? Курам на смех.

— А вы осел, — оскорбилась она.

— Все это пустые разговоры! — Директор повернулся к ней спиной. — Вы знаете, — снова начал он заговорщицким тоном, — этот Рубин все ходил, всю пенсию потратил, говорил, что увезет ее в Израиль, а она только: «Пан Рубин, перестаньте за мной бегать!» Но брала — и духи эти, и платье, что он ей купил. И уехала в конце концов, только не с Рубином и не в Израиль!