Ищу маму для папы — спецназовца (СИ) - Шантье Рошаль - Страница 14

Отпускаю. На коже действительно отпечатки моих пальцев. Перегнул.

— Ты можешь идти.

— Я хочу извиниться перед Семеном. Пожалуйста, позволь мне.

Вздыхаю. Блять. Семен тогда тоже к психологу ходил, но Ксении об этом он скажет сам. Если посчитает нужным. Иванна Константиновна порекомендовала позволить Сэму самому регулировать общение с матерью. Даже если отказывать нужно будет ежегодно, он должен иметь возможность самостоятельно изменить свое решение.

Но мне до зубного скрежета хочется послать эту дрянь.

— Семен взрослый парень. Захочет — говори, — произношу вместо мата. И ору на всю квартиру: — Сэм!

Он таки выходит, хоть я и сомневался. Может, действительно нужна она ему. Мама есть мама все-таки. Какой бы ни была.

— Что?

— Мать поговорить хочет.

— Бать! Ну нафига?! — возмущается, но мы с ним оба понимаем: не хотел бы — не вышел. Для вида бузит. Семену важно, что Ксения сделала шаг и позвала на разговор. Теперь ему нужно, чтобы обняла и извинилась.

— Семочка! — шагает к нему. Только Ксения его так называла. После того, как она ушла, Сэм запретил обращаться к себе этой формой имени. — Давай поболтаем? Расскажешь как дела, как футбол…

Я выхожу в коридор, чтобы не влиять на сына своим присутствием. И пусть я тысячу раз повторял ему, что наши с Ксенией отношения его не касаются, знаю, что он так не думает.

Сэм считает ее врагом и предательницей. Но не потому что она изменила мне, а потому что перестала общаться с ним.

— О чем нам разговаривать? Ты же ничего обо мне не знаешь! Я бросил футбол! — глушит как из пулемета.

— Как бросил…? Давно?

— В ту же неделю, как ты от меня отказалась!

Раньше для Ксении это был бы удар. Она не хотела, чтобы сын бил морды, потому отдала его на футбол. Одним днем Семен выкинул мяч и форму и записался в секцию самбо. В первую попавшуюся, куда был открыт набор.

— А ты думала я стану великим футболистом тебе на радость?! Черта с два! Я буду как отец!

— Сема, я хотела для тебя лучшего!

— И поэтому игнорировала мои звонки, да? А я писал тебе много раз. И звонил тоже. А теперь все уже! Адьес, амигос!

— Ты говоришь как папа, — в каждом слове едко сквозит обвинение.

Блять, она ему еще и упреки кидает! Я до зубного скрежета стискиваю челюсть.

Гребаная сука.

— Чтобы я говорил как ты, надо было остаться с нами!

— Я не могла…

— А звонить ты тоже не могла? Ты в каталажке сидела или, может, тебя пытали? Хоть одну причину назови! Скажи, почему ты отказалась от меня?! Скажи!!!

Его голос ломается, срывается. Я прикрываю глаза, впечатываюсь затылком в стену. И еще раз.

Сердце хреначит так, как если бы я бежал шестой километр. Мне хочется спустить ее с лестницы, но вместо этого я сжимаю пальцами переносицу.

Моему сыну нужен этот разговор. Он достаточно взрослый, чтобы решать.

Я повторяю себе это снова и снова.

Небо, как же сложно держаться в стороне! Для меня обкаканный двухлетка и бьющий себя в грудь подросток — один и тот же человек, которого хочется защитить. Поэтому я не ухожу в комнату. В любой момент готов кинуться и закрыть его собой. Пусть только знак подаст. Фас — и папка сожрёт эту облезлую кошку.

— Сёма, остановись. Я от тебя не отказывалась и виноватой себя делать не позволю. Тогда я решила отдалиться, потому что иначе не вытягивала. Да, видела твои сообщения и да, я действительно не отвечала на звонки. Но у меня просто не было ресурса на всё сразу, понимаешь? Я не смогу переиграть все назад, давай просто начнем заново? М? Как ты на это смотришь?

Провожу рукой по лицу. Эта женщина даже перед сыном не в состоянии признать вину.

— Знаешь, ма, ты, конечно, молодец. Прям герой. Нашла в себе силы, справилась — всё как надо. Но больше всего я рад, что папка нас вытянул, а не попёрся «искать себя». Потому что я ваще не представляю, что бы мы с Арсиком жрали, если бы вы оба ушли восстанавливать ресурс.

Семен говорит совершенно другим тоном. Холодным и собранным, абсолютно лишенным чувств. Мне больно видеть сына таким. Не по возрасту ему все это.

Последнюю фразу выдает, не скрывая яда. Фыркает и через несколько десятков секунд проходит мимо меня уверенной и твердой походной.

Зря ты приперлась, Ксюха. Сыновей взбаламутила, меня выдрочила. Дай бог не свернуть тебе шею, чтоб не сесть. У нас пока еще не ввели амнистию за очищение земли от сук.

Я вхожу на кухню, благоразумно сделав два глубоких вдоха.

Ксения стоит ко мне спиной и что-то сосредоточенно рассматривает. Ощутив мое присутствие, поворачивается. Ее глаза лихорадочно блестят, предвкушающая змеиная улыбка растягивает лицо.

Хмурюсь, перевожу взгляд на ее пальцы, сжимающие в руках альбомный лист. Альбомный лист с изображением Стефании и огромной надписью “Разыскивается”.

Ну блять, приплыли.

— Ты подпустил к нашим детям психбольную зечку?

— Какого хера ты рыщешь по моему дому?

— Хотела убедиться, что мои дети в порядке!

— Перебирая бумаги на холодильнике?

— Как оказалось: не зря!

Ядовито оскалившись, Ксения выставляет перед собой объявление, показательно вчитываясь.

У меня будто планка падает. Это как ехать на машине в лютый гололед. И вот ты на всех кочках маневрируешь, в повороты плавненько входишь, на пешеходках тормозишь по-царски.

А потом оп — стык покрытия.

Старый асфальт переходит в новый, между ними узкая ледяная полоска, которую глаз даже не фиксирует. Колёса проходят по ней не одновременно: одно ещё держит, второе уже нет. Руль дёргается на долю секунды — и этого хватает.

Никакого резкого маневра, никакой ошибки. Просто разные коэффициенты сцепления в один и тот же момент. И машина переворачивается не потому, что ты что-то сделал не так, а потому что запас устойчивости закончился ровно на этом стыке.

Триумфаторский взгляд Ксении — мой спусковой крючок.

Женщина, которая прожила со мной семнадцать лет, родила двоих детей, была моей опорой и причиной возвращаться домой буквально из-под пуль, чувствует себя победоносной. Просто потому, что наконец нашла рычаг давления. После того как один сын её не узнал, а второй прямым текстом послал её на хуй, она искренне счастлива возможности загрызть другого человека.

Я знал, что самые страшные люди — те, кому нечего терять. Но никогда не видел воочию, как меняются те, кого, казалось бы, изучил до последней черты.

В один шаг сокращаю между нами дистанцию, вырываю из рук объявление и за горло вжимаю Ксению в дверь холодильника.

— Тихон… — сипит, скребя когтями по моим рукам.

Заебала. Знал бы кто, как она заебала меня.

— Рот закрой. Ты никогда больше не подойдешь ни ко мне, ни к моим детям. Захочешь видеть — подавай в суд и устанавливай часы посещения. Моя личная жизнь тебя не касается. Пока я один воспитываю сыновей, они будут расти так, как я сочту правильным. А теперь иди отсюда, пока я тебя не пришиб.

Отпускаю, Ксюша падает на колени. Кашляет, слезы струятся по щекам. Актриса, млять. На коже даже покраснений нет. Вот поэтому и повел ее на балкон, надо было оттуда и скинуть. Это все черный юмор, конечно. Мне от нее тошно до чертиков.

— Будешь заебывать — подам заявление за преследование.

Слезы мгновенно испаряются — если бы Ксеня могла, она бы на меня кинулась.

— Не беспокойся, милый, — она грациозно поднимается. — по пятам ходить не буду. Но и жизнь тебе и твоей рыжей курве подпорчу.

Опершись обеими руками на стол, я сосредотачиваюсь на том, чтобы не перевернуть его.

Хочу кого-нибудь переебать.

Отталкиваюсь от столешницы, достаю из шкафа бокал, из бара — вискарь. Наливаю, подношу ко рту… и выливаю в раковину. Ни при каких обстоятельствах я не сажусь за руль под градусом.

Вместо того чтобы прибухнуть, звоню Яну Бурому, моему заму, и прошу выйти вместо меня на сегодняшнее дежурство.