Российский колокол № 4 (53) 2025 - "Литературно-художественный журнал" - Страница 5

Разговаривал он теперь исключительно на смеси польского и украинского языков, уже не разделяя свою судьбу и Украину. Идёт третий год, и возвращаться домой в США он не собирается, тем более что родители исправно перечисляют ему содержание. В последний приезд, около месяца назад, он посетил нас в форме ВСУ вместе с тёткой и заявил, что основная его цель сегодня – «резать русню».

– Начинай с нас, – тихо сказала бабушка.

Он промолчал. Вчера он улетел в Киев через Польшу. Увидимся ли мы снова? Конечно. Но вот станет ли он другим, прежним? Хочется верить…

О случае, произошедшем с сыном своего друга, рассказал мне мой бывший однокурсник. И я попробую передать вам этот рассказ непосредственно от участника этого происшествия, которое круто изменило его судьбу.

Проснулся я от страшного грохота, бившего, казалось, по барабанным перепонкам и без того гудящей от выпитого головы. С трудом придя в себя и включив напольную лампу, я сообразил, что нахожусь у себя в бунгало, брошен, одинок и помочь совершенно некому.

Половина бутылок на столе, заваленном каким-то разноцветным мусором, лежала на боку, а те, что стояли, были пустые. Мучительно вспоминая, с кем вчера пил и по какому поводу (да, впрочем, неважно), я направился к холодильнику, в котором оказалась початая бутылка «Столичной».

Вспомнил, что Валерка-менеджер из какого-то провинциального «Газпрома» кричал, что на Бали совковую водку он пить не будет, и при общем одобрении отнёс бутылку в холодильник.

Тут за окном так бабахнуло, что я расплескал налитую водку, а разноцветный свет, пробившийся сквозь тростниковые циновки на окнах, ярко озарил бамбуковые панели на стене.

– Не бойся, это фейерверк, – раздался за спиной глуховатый, надтреснутый голос.

Резко обернувшись, я увидел… человека в военной форме времён Второй мировой (много раз в кино видел): белый маскхалат, такая же накидка, почти закрывавшая лицо, видавшие виды сапоги.

– Не признаёшь, внучок? – Он откинул капюшон.

Я подошёл ближе: да это же дед! На стене у бабушки в доме висела его фотография в форме сержанта, с двумя нашивками за ранения и орденами Славы II и III степени.

– Это ты, дед, откуда? – ничего глупее спросить я не мог.

– Оттуда, – усмехнулся он в густые прокуренные усы. – Табачком не богат? Ишь ты, заграничные. – Достал он сигарету из пачки «Мальборо». – И каким же концом в рот-то? Я уж лучше свои. – Достал малиновый кисет и аккуратно нарезанные листочки газеты. – Польская газетёнка, довоенная ещё, уж больно хороша для этого. Ты, стало быть, здесь живёшь, что ли?

– Да отдыхаю только, в Москве живу, в квартире.

– В Москве, – протянул он, – так и не довелось побывать. Какая она теперь, Москва-то? А это где мы с тобой сейчас?

– Бали это, дед, Индонезия.

– Иди ты! Индонезия! Мать честная! По географии в школе помню – от Москвы далековато будет!

– Да уж, неблизко, – рассмеялся я.

– А семья-то где, что не вместе?

– В разводе мы, дед, в разводе.

– Вот, стало быть, как, а детишки?

– Двое мальчишек, семь и двенадцать, скучаю очень.

– Да уж вижу, как скучаешь, – показал он рукой на лифчик возле дивана (Танькин, что ли). Рассмотрел же, старый чёрт.

– Я что, внучек, зашёл-то, ты сводки с фронта-то слушаешь?

– Да в последнее время как-то и телевизор не включал!

– А это что ещё?

– Долго объяснять, дед, сейчас включу.

– Погоди, значит, ничего не знаешь. Танки немецкие под Курском! Как же вы допустили это? Да ведь мы воевали, чтобы их никогда не было на земле нашей! Думаешь, я один к тебе пришёл сегодня? Все мы, деды и прадеды, встали: и похороненные, и те, кто лежит до сих пор забытый, – все встали, чтобы вас всех поднять – Родину защищать! Там твоё место сегодня, а не в Индонезии этой, понятно тебе? Там, на фронте! Водка есть? – вдруг спросил он.

– «Столичная».

– Русская, стало быть, ну наливай по фронтовой, а чем закусить-то?

Я развёл руками.

– Погоди-ка. – Он достал из-за пазухи ржаной сухарь. – Тост у нас всегда один с июня сорок первого: за Победу! Вот и сейчас тоже – за нашу Победу! Все мы теперь за вашей спиной – не подведите, как и мы не подвели и головы сложили, чтобы ты, – он хрустнул сухарём, – в Индонезии отдыхал.

– А ты где похоронен-то, дед?

– Да не захоронен я. В полковой разведке служил в составе седьмого корпуса пятой ударной. В январе сорок пятого наступали мы севернее Познани, городок там заняли – Оборники, а за речкой – город Сьерем. Линия обороны немцев была на высоком берегу. Приказ был языка взять, ну мы и отправились ночью по льду на ту сторону. Трое нас было: я, Петро с Донецка и Иван с Якутии откуда-то. Языка, понятное дело, взяли, а на обратном пути засекли нас немцы. Ракеты, пулемёты – в общем, зацепило меня крепко. Дополз я до сухих камышей, затаился, а ребята потащили языка, пообещав вернуться скоро. Крови я потерял много, заснул и замёрз, а утром – метель, не нашли меня, да и в наступление утром наши пошли. До весны пролежал там, а потом польская водица замыла меня где-то в песочек, так что и дощечку со звездой и ставить-то негде, такие вот дела, внучек. Ну, давай ещё по одной, да пора мне – путь-то неблизкий. Пообещай, да не мне, всем нам пообещай, что не пустишь врага на землю-матушку. Да помни: все прадеды твои, что верою православной крепки были, все за тебя и таких, как ты, неверующих, молятся!

– Обещаю, дед, – сам не ожидая такой твёрдости в голосе, ответил я.

– Верю, внучек, верю, прощевай пока, спокойно теперь спать буду.

Я допил водку и как-то сразу уснул. Проснулся я с ясной головой – надо же такому спьяну присниться – и… заледенел: на краю стола лежал заплесневелый ржаной сухарь! Не прощаясь ни с кем, покидал вещи в сумку, и через два часа самолёт уносил меня в Москву.

Я уже как-то упоминал, что моя дочь Олеся живёт в Израиле (так уж сложилось, что поделать), вот она и рассказала мне эту достойную вашего внимания историю.

Её подруга Рита родилась, как и Олеся, в Днепропетровске (ныне просто Днепр), рано вышла замуж, родила сына и развелась, когда сыну едва исполнилось два года. Всю нерастраченную любовь она отдала сыну. Игорь никогда ни в чём не нуждался. Несмотря на трудности, окончил престижный вуз, от службы в армии мать его «отмазала». С женитьбой вот только как-то не складывалось – по вполне понятным причинам: все избранницы сына ей не нравились.

Грянула война, и уже 26 февраля она была в Днепропетровске, где застала Игоря в крайнем смятении: воевать он не хотел (попросту боялся), а уехать из страны легально уже было невозможно, и он надеялся, что, как обычно, мама найдёт выход.

И она его нашла. Сначала она объявила всем соседям, что сын уходит на фронт, выяснив, что уехать из страны можно, но за такие деньги, которых у неё не было. Потом она отключила телефон в квартире и мобильный Игоря, поменяла номер своего мобильного, чтобы даже из Израиля никто не мог к ней дозвониться.

Игорю она объявила, что до окончания войны выходить из квартиры он не будет, любые контакты с друзьями и знакомыми запрещены. Передвигаться по квартире в её отсутствие и включать телевизор нельзя, разговаривать с ней – только шёпотом при включённом телевизоре. Уходя из квартиры, она оставляла на прикроватном столике воду и еду.

– Для всех тебя нет, ты на войне, – не уставала повторять она. – Это ненадолго, я думаю, на пару месяцев.

Шли месяцы, прошёл год, и она объявила соседям, что Игорь попал в плен и она будет здесь дожидаться его освобождения по обмену. В подъезде ей всячески сочувствовали, как могли утешали, тем более что двум матерям уже пришли похоронки.

Игорь заметно поправился, стал раздражительный и злой. Рита установила одностороннюю связь с Израилем, главным образом в поисках денег, а между тем плата за выезд продолжала расти.

Прошёл ещё год. Игорь стал совсем на себя непохож: землистого цвета обрюзгшее лицо, злость и раздражение сменились тягостным, угрюмым молчанием. А Рита не хотела себе признаваться, что стала его бояться.