Российский колокол № 4 (53) 2025 - "Литературно-художественный журнал" - Страница 19

Капитан был не из тех командиров, которые в таких случаях начинают кричать: «Вперёд! В атаку! Ни шагу назад! До последней капли крови!» Это был настоящий опытный командир, много повоевавший в Сталинграде. Он был из тех, кто понимал, что глупо и преступно на войне не беречь людей. Поэтому он согласился со старшиной, и какое-то время они молча лежали рядом. С неба срывался снег. Иван сгрёб его ладонью там, где в выемке траншеи накопился небольшой белый комок. Сунул в рот. Хотелось немного охладиться. Но холода он не почувствовал. Снег оказался горьким на вкус.

Когда впереди разрывом заложенного нашими сапёрами заряда разворотило с оглушительным грохотом половину угла дома, капитан и старшина подняли бойцов в атаку. Выкидывая себя рывком из траншеи, побежал вперёд и Иван. Он бежал, обгоняя всех, не обращая внимания на разрывы, в то время как бойцы, бежавшие за ним, залегали. Он первым из всей штурмовой группы подбежал к разлому в доме. Впереди, в развалинах, было открытое пространство. Иван рванул туда. Те, кто был за ним, сильно отстали. Но тут ему показалось, что вокруг всё остановилось, а он продолжает бежать. Мелькнула странная мысль: «Я словно пробиваюсь через густой кисель или вату…»

Впереди, прямо перед ним, оглушительно рвануло. Иван ощутил горячее дыхание этого взрыва. Успел подумать: «Неужели всё?..» Смерть летела в лицо. Иван вдруг отчётливо осознал её неотвратимость. Время словно остановилось. Вернее, оно неимоверно замедлилось – для него одного. В это мгновение ему показалось, что он смог заглянуть за край времени, так бесконечно долго оно длилось. Заглянуть и успеть увидеть, что будет дальше, после той яркой вспышки и оглушительного разрыва перед ним. После того как эти летящие с бешеной скоростью осколки врежутся в него, войдут в тело, размозжат и расплющат его. И он перестанет жить и чувствовать.

Иван увидел, как продолжится наша атака – уже без него. Как город, отвоёванный и спасённый высокой ценой, будет освобождён и возродится. А на земле воцарится мир. Возможно, он не будет прочным и долговечным, но всё-таки это будет мир, а не война. И каждый день, как это было всегда, продолжит восходить, рождаясь, а потом закатываться за горизонт, точно умирая, большое красивое огненное солнце. Так и земная жизнь будет идти по кругу, подобно родившейся весной траве, что цветёт летом, стареет осенью и умирает зимой. Чтобы новой весной снова воскреснуть. И так – по извечному кругу жизни и смерти этого мира.

Только его, Ивана, в этом мире не будет. Всю свою жизнь он, оказывается, шёл по этому кругу – к своей смерти. И, пока шёл, он радовался и печалился, приходил в отчаяние и надеялся. Он сражался и ненавидел. Он любил. Неужели именно сейчас всё кончится? А почему бы всему и не кончиться? Разве как-то иначе это происходит? В этом мире, которому не было и нет никакого дела до твоей жизни. И до твоей смерти. В мире, который идёт своим чередом, а ты – своим. И лишь ненадолго тебе с ним было по пути.

Неожиданно громыхнул второй разрыв, позади него. Иван почувствовал, что его подхватывает ударной волной, подкидывает над землёй и с невероятной силой швыряет вперёд, туда – навстречу неумолимо летящей на него смерти. И перед ним стремительно пронеслась одним длинным, но сжатым в единый миг воспоминанием вся его непостижимая и необъятная, но такая короткая жизнь. Он успел ощутить, как она промчалась сквозь него, словно огненный вихрь, с размаху ударив в лицо потоком горячего воздуха.

Обер-ефрейтор Отто Ленц лежал, прислонившись к стальному холодному телу пулемёта, и мёрз. Его второй номер, рядовой, заморыш Гансик, худой прыщавый юнец, лежал по другую сторону пулемёта. Привалился к ящикам с патронами, обнял их и давно не издавал никаких звуков. «Спит? А может быть, уже сдох? Да и чёрт с ним», – безразлично подумал Отто.

Безразличие давно владело им, въевшись и закопавшись глубоко в него, подобно этим злобным сталинградским вшам, что поедали его живьём, в самый мозг. Ленц лежал, пытаясь если не согреться, то хотя бы не мёрзнуть, и уже привычно для себя непрерывно тихо бормотал:

– Чёртова эта ранняя русская зима, когда в самом её начале так холодно, что можно околеть в два счёта. Чёртов этот город, где мы застряли и более двух месяцев не можем продвинуться вперёд хотя бы на двести метров. Чёртов фюрер, который вцепился мёртвой хваткой в этот город и посылает сюда на убой всё новые и новые отборные части. А город заглатывает всё это, размалывает, словно какое-то древнее ненасытное божество, питающееся металлом и человечиной. Постоянно приходится отступать, контратаковать, потом наступать, потом снова отползать. И снова, и снова оказываться на этой разрушенной улице. И каждый день эти чёртовы русские появляются опять. И лезут прямо на мой пулемёт. Как будто все они бессмертные.

Но он-то, Отто Ленц, точно знает, что все они смертные.

Обер-ефрейтор сел и огляделся. Вокруг были одни призраки. К знакомым призракам добавились новые. И от них некуда было деться. К призракам Отто уже привык. Он даже научился отличать немецких призраков от русских. Немецкие ползали или летали очень близко от земли и вели себя смирно. Русские же были беспокойными, часто набрасывались на него, но всегда пролетали мимо или сквозь.

«Проклятый город, – думал он, – он всё-таки свёл меня с ума. Хорошо, что в этом аду пока никто не замечает, что я сумасшедший». Ленц вспомнил, как чуть больше месяца назад он впервые увидел призрака. Тогда у них ещё достаточно было жратвы, и он не голодал, как сейчас: «Чёртов голод». Его мысли снова сбились к бесконечным ругательствам, и он с наслаждением продолжил шептать:

– Чёртов снег. Чёртова голодуха и все эти сухие пайки, годные только для собак. Чёртова эта русская земля, на которую мы забрались. Так далеко, куда ни один завоеватель ещё не заходил. И ведь все они были правы. Все, кроме нашего чёртова вермахта, связавшегося с этой чёртовой Советской Россией.

Отто замолчал и подумал: «Так, о чём это я? Проклятый мороз. От него и мысли в голове начинают трещать, как снег». Он поёрзал на месте. От этого проснулись все притаившиеся на нём вши и снова начали грызть его. Отто принялся отчаянно чесаться. Почесавшись непрерывно минут пять, он снова задумался. Когда это с ним началось? Он не мог точно вспомнить. Наверное, он всегда, с самого детства был такой особенный. Не такой, как все. Возможно, его лечили от этого в раннем детстве, давали какие-то таблетки. Отто смутно помнил неясные тени из своего детства. Он видел что-то подобное, а потом его вылечили. Может, он с детства всё это скрывал в себе, потом не замечал, а проявилось это здесь, в этом заколдованном городе? После лёгкой контузии, которую он перенёс на ногах. Сейчас Ленц уже ни в чём не был уверен.

Но он вспомнил, как в конце октября, будучи в охранении, он всех переполошил своим истошным криком и беспорядочной стрельбой. Тогда, ночью, он увидел, как на него, яростно размахивая руками, летит по воздуху русский солдат. Солдат пролетел сквозь него и исчез. А Ленц продолжал орать и показывать вперёд пальцем. Он тогда разбудил не только своих, но даже и русских. Потому что на их позиции полетели мины и по их укреплению сухо застучали одиночные пули.

Отто тогда пришёл в себя, но, озираясь, заметил, что вокруг него и поодаль в воздухе парят какие-то тени, перелетая с места на место. Он как-то сразу успокоился и смирился с этим своим безумием как с очевидным дополнением к общему безумию, творившемуся на земле в последние годы, в котором он, обер-ефрейтор Отто Ленц, принимал активное участие. Призраков этих он больше не боялся. Ленц знал, что они не смогут причинить ему какого-либо вреда: «Ну летают себе, как черти. Ну и чёрт с ними, пусть летают. Главное, что меня не трогают».

Их унтер-офицер решил, что Ленц заснул на посту и ему приснился кошмар.

– Тебе повезло, Ленц, – сказал ему унтер-офицер, – был бы ты примерным воякой, то за такое отправился бы прямиком в штрафную роту. А так как ты уже здесь, в нашей старой доброй Himmel-fahrtskommando, то получаешь от меня утешительный приз в виде дополнительного дежурства.