Император Пограничья 22 (СИ) - Токсик Саша - Страница 34

Ночь надвигалась, и фон Ланцберг стоял на галерее, вслушиваясь в тишину, которая не обещала ничего хорошего.

Вскоре его опасения подтвердились, когда вместе с волной тварей из леса выступили Жнецы.

[1] Бортник — тот, кто добывает мёд и воск диких пчёл из бортей; занимается бортевым (лесным) пчеловодством, бортничеством.

Колокол ударил, хрипло и надтреснуто — дозорный на башне тоже засёк новоприбывших.

Дитрих уже пристально рассматривал новую угрозу. Тепловое зрение маршала, способное различить мерцание живого огня за каменной стеной, здесь оказалось бесполезным: Бездушные не излучали тепла. Зато человеческие глаза вполне справлялись с задачей, потому что на фоне тёмной полосы леса, окаймлённой лунным светом, два силуэта выделялись так, что не заметить их мог только слепой.

Каждый из них возвышался на четыре метра, продавливая подгнивший кустарник массой, от которой вздрагивала земля при каждом шаге. Шесть суставчатых конечностей, изогнутых под углами, невозможными для нормальной анатомии, несли туловище, покрытое хитиновыми пластинами и костяными наростами.

Там, где у живого существа располагалось бы лицо, зияло пятно непроглядной тьмы, будто саму материю содрали с черепа, обнажив дыру в пространстве. Мрак двигался, сжимался и расширялся, как лёгкие, дышавшие в ритме пульсации ядра. Само ядро проглядывало сквозь разрывы хитина на груди — багрово-фиолетовый сгусток размером с кулак, покрытый россыпью мерцающих точек, которые зажигались и гасли в собственном ритме. Шесть суставчатых конечностей оканчивались хитиновыми лезвиями, отточенными до бритвенной остроты.

Первый Жнец явно был старше: заметно крупнее и медленнее собрата. Костяные наросты на его панцире заросли вторым слоем, покрылись мхом и лишайником, а вокруг тёмного сгустка на месте головы выросла корона из бурых изогнутых рогов, каждый толщиной с руку взрослого мужчины. Тварь двигалась с тяжеловесной уверенностью хищника, которому некуда спешить.

Второй выглядел иначе: поменьше ростом, вытянутый в пропорциях, с непомерно длинными передними лапами. Его панцирь не стоял на месте, перетекая из твёрдого состояния в текучее и обратно. На долю секунды броня покрывалась шипами и буграми, затвердевая, а в следующий миг размягчалась и расплывалась по корпусу тусклой зеленовато-бурой плёнкой, тошнотворно поблёскивавшей в лунном свете

Вместе с ними из леса вновь хлынула волна. Сотни Трухляков, за которыми шли десятки Стриг, выплёскивались из-за деревьев и заливали поле перед монастырём сплошной чёрно-белой массой. Отличие от дневных штурмов бросалось в глаза сразу: волна не растекалась хаотично, а двигалась направленно, двумя потоками, огибавшими Жнецов и устремлявшимися к ослабленным участкам стены. К восточному пролому, заделанному кое-как наращённой баррикадой. К северной секции, где подход был наиболее пологим.

Жнецы чувствовали, где оборона тоньше. Дитрих видел это так же отчётливо, как умел прочитать развёрнутую на столе карту. Они не просто гнали свиту вперёд, а координировали удар, и это меняло всё.

Маршал отвернулся от бойницы и окинул взглядом галерею. Рыцари на стенах замерли, вглядываясь в приближающиеся силуэты. Кто-то стиснул рукоять меча побелевшими пальцами. Кто-то судорожно сглотнул. Послушник у ближайшего зубца мелко дрожал, вцепившись в копьё обожжёнными руками. Фон Ланцберг считал в уме, и арифметика складывалась в приговор для Ордена Чистого Пламени. Против двух Жнецов и многочисленных сотен тварей монастырь не выстоит, если продолжать обороняться из-за стен. Волна захлестнёт слабые участки раньше, чем маги успеют перегруппироваться, а Жнецы разнесут стену телекинезом.

Оставался один вариант. Вылазка. Выйти и уничтожить обоих Жнецов в поле, до того как те проломят стены и волна Трухляков проникнет внутрь. Со смертью Жнецов мелкие твари получат мощнейший ментальный удар и потеряют координацию. Это случалось часто: пока Бездушные действовали сами по себе, они оставались опасными, однако предсказуемыми. Когда Жнецы перехватывали контроль над своей свитой, а затем гибли, монстры рассыпались, метались хаотично, почти испуганно, и переставали представлять организованную угрозу. Разница между армией и толпой.

Дитрих подозвал комтуров.

Гольшанский подошёл первым, рослый боец с лицом, покрытым копотью и засохшей чёрной кровью. За ним — осунувшийся фон Зиверт в доспехе, покрытом коркой из грязи и пыли. Последним появился белорус Бронислав Стойкий. Фон Брандт стоял рядом, грузный и тяжело дышащий, вытирая рукавом пот со лба. За его спиной маячили Долматов и Грабарёв.

— Я возьму на себя первого, — произнёс Дитрих, указав на рогатого Жнеца. — В одиночку. Резерва хватит, специально берёг.

Гольшанский открыл рот и закрыл, не сказав ни слова. Фон Зиверт посмотрел на маршала, и в его усталых глазах промелькнуло нечто, похожее на уважение. Или на прощание. Саксонец знал, как Дитрих умеет драться. Если кто-то в этом монастыре был способен убить Жнеца в одиночку, то этот человек стоял перед ним.

— Второй — ваш, — продолжил маршал, переводя взгляд с одного комтура на другого. — Гольшанский, фон Зиверт, Стойкий. Смешанная группа. Берите магов, берите Стрельцов, бейте со всех сторон. Фон Брандт, Долматов, Грабарёв — стены. Ни одна тварь не должна перелезть через парапет, пока мы работаем снаружи.

Сенешаль кивнул, тяжело и серьёзно, сжав рукоять меча. Долматов коротко козырнул. Грабарёв только стиснул челюсти.

Дитрих достал из нагрудного кармана сложенный вчетверо клочок бумаги. На нём столбиком были написаны имена всех погибших за сутки, без разделения на рыцарей и Стрельцов. Маршал протянул листок фон Зиверту.

— Если не вернусь, передай Платонову лично, — сказал он негромко, так, чтобы слышали только комтуры.

Герхард взял бумагу и убрал её за нагрудную пластину доспеха, ничего не ответив. Кивнул, коротко и сухо. Этого было достаточно.

Маршал снял со спины ножны и вытащил фламберг Конрада фон Штауфена.

Двуручный клинок из Грозового булата лёг в ладони привычной тяжестью, хотя привычной она стала только за последние полгода. Серебристо-синяя сталь с волнистым лезвием отливала холодным светом даже в темноте, и по кромке непрерывно пробегали электрические разряды, потрескивая, как угли в прогоревшем костре. Оружие, передававшееся от Гранд-Командора к Гранд-Командору вместе с перстнем, видевшее столетия. Дитрих забрал его после смерти Конрада, и забрал не как символ власти, а как боевой инструмент. Грозовой булат был проводником электрической магии; для пироманта он подходил хуже, чем Солнечная бронза, однако оставался мощным артефактом, усиливавшим любое заклинание примерно на четверть. Электроманту фламберг дал бы вдвое, втрое больше. Дитриху хватало и четверти.

Маршал подошёл к кромке каменных стен и без раздумий шагнул наружу.

Поле перед монастырём было чёрным и шевелящимся. Сотни тел бежали к стенам, перебирая конечностями, карабкаясь по трупам собратьев, наросшим за день у основания кладки. Вонь мертвечины била в ноздри так, что перехватывало горло. Между маршалом и Жнецом лежало полсотни метров, забитых мёртвой плотью. Тварь стояла, покачивая рогатой головой, и тьма на месте её лица пульсировала в такт ядру в груди.

Дитрих ожидал, что Жнецы будут держаться на расстоянии, командуя свитой издали. Любой разумный хищник так бы и поступил. Вместо этого оба Жнеца подходили к стенам, медленно, уверенно, намереваясь разрушить кладку телекинезом. Они чувствовали, что люди за камнем почти на нуле. Чувствовали слабость, и эта слабость притягивала их, как кровь притягивает акулу.

Маршал поднял фламберг двумя руками над головой. Грозовой булат отозвался мгновенно, разряды побежали по волнистому лезвию гуще, чаще, клинок загудел низким вибрирующим звуком, от которого волосы встали дыбом. Статическое поле разошлось волной, и ближайшие Трухляки замерли на секунду, дёрнув деформированными головами в сторону источника. Дитрих влил в фламберг столько огня, сколько мог вместить проводник.