Император Пограничья 22 (СИ) - Токсик Саша - Страница 24

На северной стене кто-то из молодых послушников, рыжеволосый мальчишка лет семнадцати, повернулся к соседу-Стрельцу и негромко спросил:

— Может, ложная тревога? Уже два часа тихо.

Стрелец, матёрый мужик лет сорока с красным лицом и глубоким шрамом, пересекавшим левую бровь, не повернул головы. Он молча поднял руку и указал на лес. Послушник проследил за направлением его пальца, всмотрелся в ельник и замолчал. Ни единого звука. Ни одного движения в подлеске. Ветеран, видавший прошлый Гон, не нуждался в словах. Лес говорил за него, и говорил он о смерти.

Дитрих стоял на колокольне, прижав к глазам бинокль, и методично обшаривал северный горизонт, перемещая окуляры слева направо, от западной кромки леса к восточной. Секунды тянулись, минуты складывались в десятки, и ничего не менялось. Маршал опустил бинокль, потёр уставшие глаза, снова поднял.

Звук пришёл около одиннадцати.

Далёкий, на самом пределе слышимости. Треск. Протяжный и нарастающий, с каждой секундой. Ломались деревья. Не одно, не десяток. Сотни молодых стволов трещали и падали одновременно, будто невидимый плуг прокладывал борозду через ельник, выворачивая корни и ломая стволы. Звук шёл с северо-востока, с той стороны, откуда прибежали одиночные Стриги этой ночью, и растекался по горизонту, ширясь влево и вправо. Земля под ногами маршала мелко задрожала. Каменная кладка колокольни отозвалась вибрацией, передавшейся через подошвы сапог в колени и выше, в позвоночник.

Фон Ланцберг поднёс бинокль к глазам.

На северном горизонте, из-за верхушек ельника, выползала чёрная линия. Маршал сперва принял её за полосу тумана или низкую тучу, зацепившуюся за кроны деревьев. Через несколько секунд линия обрела объём, уплотнилась и начала расти, заполняя поле зрения слева направо. Деревья на переднем крае леса заваливались, будто срезанные. За ними открывалось то, что ломало их: бурая масса, состоявшая из тел. Трухляки. Десятки, сотни, переходящие в тысячи. Они валили из леса широким фронтом, растянувшись на километры, и линия их движения продолжала расти, загибаясь к востоку и западу, охватывая монастырь полукольцом.

Среди Трухляков, возвышаясь над бурой пехотой на полтора-два корпуса, двигались Стриги всех мастей: бывшие животные и бывшие люди. Хитиновые панцири поблёскивали в сером свете пасмурного утра. Дитрих начал считать их, отмечая каждую тварь движением пальца на камне парапета. На третьем десятке он сбился, потому что из леса продолжали выходить новые. На сорока перестал считать. Стриг было слишком много, они сливались с общей массой, и отличить одну от другой на такой дистанции было затруднительно.

Волна двигалась медленно, со скоростью пешего человека, подминая под себя подлесок и оставляя за собой полосу вывороченной земли с обломками стволов. До стен монастыря оставалось около двух с половиной километров. При такой скорости у гарнизона было полчаса, может, чуть меньше.

Маршал опустил бинокль. Руки не дрожали. Голос, когда он заговорил, прозвучал ровно и негромко, и эту фразу услышали только двое дозорных, стоявших рядом на площадке колокольни:

— Это не стая. Это Гон…

Затем фон Ланцберг набрал воздуха и крикнул вниз, во двор, перекрывая голосом гул вибрирующей земли:

— Боевая тревога!

Крик покатился по стенам, подхваченный десятками глоток. Фон Зиверт поднёс свисток к губам и дал три длинных сигнала. Рыцари, и без того стоявшие на позициях, развернулись к северу, готовясь сформировать магические барьеры. Стрельцы передёрнули затворы. Долматов проорал команду миномётным расчётам, и те зарядили первые мины в стволы.

Дитрих достал магофон и отбил короткий текст Платонову, не тратя ни одного лишнего слова: «Замечена крупная группа Бездушных, несколько тысяч. Направление — северо-восток. Готовлюсь к обороне. Прошу подкреплений».

Убрав магофон, маршал повернулся к колоколу, висевшему на перекладине над его головой. Бронзовый, покрытый патиной, с трещиной, змеившейся от края к середине, колокол молчал с тех пор, как монастырь был заброшен три века назад. Фон Ланцберг взялся за верёвку и ударил.

Звук получился хриплый и надтреснутый, с вибрирующим призвуком, от которого заныли зубы. Колокол звонил неровно, будто старик, откашливающийся после долгого молчания, и с каждым новым ударом голос его креп, наполняясь тяжёлой мощью. Эхо разлеталось по двору, по стенам, по окрестным полям, улетая навстречу чёрной волне, которая продолжала расти на горизонте.

Звук этот станет голосом монастыря на следующие сутки.

Князь Тюфякин узнал о тварях из Пограничья между первой и второй подачей блюд.

Первым сигналом стали беженцы. Около полудня к северным воротам Суздаля потянулись крестьяне. Шли пешком, бросив скарб, волоча за собой детей и гоня перед собой тощую скотину. Стражник у ворот остановил первую семью и выслушал сбивчивый рассказ: Тетерино больше нет. Твари пришли со стороны леса, проломили частокол деревни и хлынули внутрь. Кто не успел выскочить из дома в первые минуты, тот там и остался. Истории отличались деталями, суть оставалась одной. Деревушка опустошена, из двух сотен жителей добрались до дороги единицы. Три хутора к северо-западу тоже обезлюдели: тамошние жители успели уйти раньше, предупреждённые пастухом, заметившим тварей на дальнем поле, и теперь тянулись к городу вместе с остальными, бросив скотину и имущество, неся на руках малых детей и стариков, которые не могли идти сами.

Стражник выслушал всё это и доложил по цепочке. Через четверть часа начальник городской стражи, грузный мужик с обвисшими усами и хроническим одышливым кашлем, стоял перед князем и пересказывал услышанное.

Яков Никонорович Тюфякин обедал. Серебряная ложка остановилась на полпути ко рту, и суп капнул на скатерть. Одутловатое лицо с водянистыми глазами побледнело, пухлые пальцы задрожали, и князь Суздальский отодвинул тарелку так осторожно, словно боялся, что от резкого движения стол развалится.

— Сколько их? — спросил он, промокнув губы салфеткой.

— Крестьяне не знают, Ваша Светлость, — развёл руками начальник стражи. — Говорят, лес гудит по всему горизонту. Зверьё уходит. Птиц нет уже с ночи.

Тюфякин привык к мелким стаям Бездушных, забредавшим из Пограничья раз в месяц. Десяток Трухляков, изредка Стрига-одиночка, отбившаяся от стаи. Местные силы самообороны справлялись с подобным, хотя и не всегда без потерь. Рота Стрельцов, две сотни солдат с устаревшими винтовками и горстка магов-Подмастерьев составляли весь гарнизон Суздаля, и до сегодняшнего дня князь считал эти силы достаточными.

В прошлый Гон Суздалю крупно повезло: Кощей выбрал своей целью Угрюм, а значительная масса Бездушных ушла к Сергиеву Посаду. Город отделался мелкими стычками на окраинах, и Тюфякин, получив подтверждение собственной удачливости, не стал тратиться на укрепление обороны. Деньги вместо стен и оружия пошли на ремонт дворцовой оранжереи, новый обеденный сервиз из Праги, рубиновые серьги для жены и содержание челяди, численность которой превышала гарнизон.

Князь приказал закрыть северные ворота и выслать конный разъезд для разведки. Дюжина бойцов ушла по северной дороге около часа дня.

К трём часам вернулись четверо. Лошади были мокрые, с хлопьями пены на удилах. Старший разъезда, сержант с рассечённым лбом, доложил, едва переведя дыхание: на расстоянии десяти километров от города разъезд столкнулся с потоком Трухляков, двигавшимся через поле широкой рваной полосой. Тварей были сотни. Командир попытался обойти их по фланговой дороге, чтобы оценить численность. Из перелеска вышли Стриги, и дюжина человек на уставших лошадях превратилась в четвёрку за считаные минуты.

Тюфякин выслушал доклад у окна кабинета. Руки он держал за спиной, сцепив пальцы, и суставы побелели от напряжения. Княгиня, худощавая женщина с поджатыми губами и взглядом, который безошибочно находил в комнате самое слабое звено, стояла рядом. Она переводила глаза с мужа на начальника стражи и обратно, и по тому, как подрагивала складка у её рта, Тюфякин понимал, что жена уже приняла решение, которое он ещё не сформулировал.