Укротитель Драконов II (СИ) - Мечников Ярослав - Страница 2

Он помолчал. Кто-то за его спиной переступил с ноги на ногу.

— Многим не нравится. Говорят, ты себя выше всех ставишь. Мол, племенной, из всадников, а мы тут работяги, шахтёры, выродки псаревские. Мол, тебе западло до нашего уровня опускаться. Правда это или нет?

Я смотрел на них. Четверо. Молодые, все семнадцати-восемнадцати. Лица, которые за месяц в бараках стали жёстче, скулы проступили, глаза запали. Голодные, злые и испуганные. И при всём этом пришли именно ко мне, а не к Горбачу с его кулаками, и не к Сивому с его спокойной уверенностью.

Я знал почему. Видел в вольерах, в стаях, в любой группе, где есть иерархия. Когда в стае волков появляется особь, которая не дерётся за позицию, не огрызается, не суетится вокруг еды, но при этом не подставляет горло и не отводит взгляд, остальные начинают к ней тянуться. Вожак стаи, настоящий вожак, не тот, кто бьёт сильнее. Тот, кто спокоен. Спокойствие в группе, живущей под постоянным давлением, читается как сила. Как ресурс. Рядом с ним безопаснее, потому что он не дёргается, значит, видит то, чего не видят другие.

Я этого не добивался. Держался один, потому что мне с ними не о чем было говорить. Но для стаи это выглядело иначе.

Я встал, отряхнул штаны, посмотрел по сторонам, просто так, без цели.

— Ничего я так не думаю. С чего взяли.

— А чего тогда один всё время? — спросил второй, худой, с длинным носом.

— Думаешь, если и дальше столбняком стоять будешь, тебя не тронут? — добавил коренастый. — Новые Черви скоро придут. Вокруг Старших соберутся компанией, захотят порядок навести. Кто один стоит, того первого подомнут.

Я помолчал. Подошёл на шаг ближе.

— Слушай, — сказал я. — Вот смотри. Когда я сюда пришёл, я мясо был. Совсем. Первый день, арена, ничего не знаю, никого не знаю. Меня хотели всем бараком замять. Ночью, в темноте, вшестером. Получилось?

Я посмотрел на каждого по очереди.

— Вон Шило. Мясо, с которым мы в один день на арене стояли. И тот мне в бочину врезал по-тихому, со спины, когда навалились. И ничего не получилось. Думаешь, меня теперь заботит, что какой-то новый лидер захочет подмять?

Коренастый молчал. Шило опустил голову.

— Нет, не заботит, — сказал я. — Я никого не трогаю. Занимаюсь своим. Вам бы тоже посоветовал, если хотите дальше что-то в жизни увидеть кроме бараков и мужиков, которые вас заставят навоз чистить до старости.

Тишина. Ветер нёс пыль по площадке.

— Да ладно, Падаль, — тихо сказал Шило из-за чужих спин. — Я ж извинился тогда. За ту ночь.

— Это не в претензию. Это как пример. Я ни на кого зла не держу. В лидеры не мечу. У вас голова есть на плечах, сами решайте, с кем рядом быть. Всё.

Парни переглянулись. Коренастый посмотрел на худого, худой на Шило. Потом коренастый выступил на полшага вперёд. Голос стал тише.

— Так мы с тобой рядом бы и держались. Потому и подошли.

Вот к чему всё шло. Конечно, именно к этому.

Я молчал и думал.

В любой стае, живущей под давлением, особи собираются вокруг центра стабильности. Волки, гиеновидные собаки, приматы, люди в бараке на границе Мглы, разницы нет. Центр стабильности это не самый сильный — это тот, чьё поведение предсказуемо, кто не бросается, не паникует, кто показал, что может держать удар и не менять рисунок поведения после. Остальные тянутся к такому не из верности и не из любви. Из простого расчёта: рядом с ним шанс выжить чуть выше.

Я этого не планировал, но оно случилось, и отмахнуться теперь нельзя. Если люди готовы слушать, лучше пусть слышат что-то нормальное. Если придёт новое мясо в барак, лучше пусть их встретят те, кто помнит, каково это.

— Хотите рядом быть, я не против, — сказал я. — Я не просто так один. Мне многое тут чуждо. Не потому что я особенный — просто вижу вокруг людей, а не скот. И по некоторым правилам играть не готов.

Коренастый чуть напрягся.

— Это ты про клановские правила?

Я прикусил язык. Осторожнее нужно быть с высказываниями.

— Не про клановские. Про то, как тут Черви между собой. Когда стадом сбиваются. Когда кто посильнее начинает младших топтать, чтобы самому на ступеньку выше встать. Вы сами стадом хотите быть?

Переглядки. Коренастый почесал затылок.

— Нет. Хотим Псарями стать.

Я выдохнул через нос. Пропасть между нами была на месте. Подростки, которым промыли мозги, которые мечтают подняться на одну ступеньку в этой перемолке. Стать теми, кто бьёт, вместо тех, кого бьют. Объяснять им сейчас, что вся эта пирамида стоит на гнилом фундаменте, бесполезно. Не время, не место, не те уши.

— Вот и не будьте стадом, — сказал я. — Помните, что вокруг люди. Вам было тяжело, и другим тяжело, и нормальный человек, когда сам через это прошёл, помогает тому, кто идёт следом, потому что знает, каково там. А в стаде наоборот. В стаде за собственные лишения хотят потом и других прижать, да ещё покрепче. Мне такое не нужно.

Парни молчали. Коренастый жевал губу. Шило кивал, часто и мелко, будто подтверждал каждое слово для себя, внутренне. Худой с длинным носом смотрел куда-то мимо меня, но слушал, видно было по напряжённым плечам.

На площадку вышли близнецы. Горб сутулился, лисье лицо вертелось по сторонам. Хруст шёл рядом, на полголовы выше, челюсть щёлкала.

— Закалённые, — окликнул Горб. — Горбач, Сивый, Падаль. К загонам — ритуал ждёт.

— Давайте, — подтвердил Хруст. — Пошевеливайтесь.

Горбач отделился от своей компании. Сивый кивнул двоим рядом и шагнул к Псарям. Я посмотрел на коренастого.

— Всё, — сказал я коротко. — Мне пора.

Развернулся и пошёл к близнецам. За спиной Седой Псарь уже поднимал остальных:

— Черви! Сегодня не нежимся. Средний ярус, казармы. Руки в ноги, мясо, пошли на починку!

Мы пошли вверх по тропе.

Близнецы впереди, мы трое за ними. Горбач шагал размашисто, Сивый держался ровно, руки в карманах. Я шёл последним. Позади, ниже по тропе, тянулась колонна Червей, которых Седой гнал на Средний ярус.

Тропа была узкая, вырубленная в скале, и мы шли гуськом. Ветер задувал снизу, с привкусом горечи, и нёс с собой звуки загонов, до которых было ещё далеко: лязг цепей, скрежет когтей по камню, глухое ворчание, от которого вибрировал воздух.

Черви, идущие на починку казарм, тащились позади и чуть выше, по параллельной тропе, отделённой от нашей каменным выступом. Скорее всего, будут носить камни и брёвна, думал я. Строить им никто не доверит, но таскать тяжёлое, они для этого и нужны. Рабочие руки, расходный материал.

Когда тропы разошлись и нас повели к загонам, а Черви потянулись дальше, вверх, оттуда донеслись голоса.

— Горбач! Ломай на раз, мы знаем!

— Сивый, давай, месяц это много, за две недели сделаешь!

Горбач не обернулся, только плечи чуть расправил. Сивый даже головой не повёл.

Пауза.

— Давай, Падаль! Справишься быстрее!

Голос был знакомый. Коренастый. Тот, что подходил утром. Я не обернулся. Шёл дальше, и ветер унёс крик вверх, к хребту, растворив в сером небе.

Да уж. Невольно собрал вокруг себя людей, а что с этим делать, всё ещё ни единой мысли.

Загоны открылись за поворотом. Каменные стены в два роста, железные решётки, ряды клеток, уходящие вглубь скального уступа. Запах ударил первым: звериный, кислый, с нотой серы и мокрого металла. Потом звуки. Рычание, шипение, скрежет, монотонный удар чего-то тяжёлого о прутья. И поверх всего, тонкий скулёж. Виверна, а может, не одна.

Нас вывели на небольшую площадку перед загонами. Там ждали.

Пепельник стоял неподвижно, руки сложены за спиной. Чёрная кожаная куртка, пепельные волосы до плеч, красные глаза, три капли-татуировки под левым. Лицо без выражения. Рядом с ним, Трещина, сгорбленный, в своей побитой броне.

Перед ними, на каменной плите, врытой в землю и отшлифованной до блеска тысячами прикосновений, лежало снаряжение. Три комплекта, разложенные в ряд. Кнуты из грубой кожи, короткие, тёмные, с потёртыми рукоятями. Рядом с каждым, железный крюк на кожаной петле, флакон с чем-то бурым, моток верёвки, намордник из металлических полос с ремнями.