Укротитель Драконов II (СИ) - Мечников Ярослав - Страница 17

— Ты показал всё, что можешь. Свободен.

Толпа затихла снова. Будто кто-то накрыл арену тяжёлой крышкой и придавил.

Я стоял.

Ноги не двигались. Я смотрел вверх, на Пепельника, и пытался понять, что только что произошло. Он прагматик. Холодный, расчётливый, из тех, кто взвешивает каждое слово на весах. Он сам меня сюда поставил, сам устроил это зрелище для имперцев. Сам сказал: «Делай то, что умеешь лучше всего». И тут же, когда я сделал, потребовал забрать камень. Зачем? Чтобы зверь меня раздавил прямо на глазах у всех? Какой в этом расчёт?

Никакого. Вот в чём дело. Расчёта не было. Было что-то другое. Что-то в том, как он смотрел, как дрогнул угол рта, как напряглись скулы. Личное. Я задел его чем-то. Тем, что у меня получилось? Тем, что получилось без кнута?

Дрейк рыкнул негромко, где-то в глубине грудной клетки, короткий и низкий звук. Я повернулся к нему. Голова всё ещё поднята, жёлтые глаза смотрят мимо меня. Рык был не мне.

Обернулся. Хруст стоял в дверном проёме, привалившись плечом к косяку, руки скрещены.

Я повернулся обратно к дрейку.

Камень лежал между его лап. Тёплый, серый, с тонкими нитями пара в морозном воздухе. Мой камень, камень Молчуна. Единственная вещь, которая грела в Яме, и сейчас, глядя на него, я чувствовал, как поднимается изнутри что-то горячее и злое, и руки сами сжимаются в кулаки.

Я могу его взять. Система сказала: девяносто три процента. Зверь принял решение, что я допущен. Если подойти осторожно, если медленно, если правильно. Я могу забрать камень, выйти с ним, поднять над головой, и пусть все видят. Пусть Пепельник видит, пусть имперцы, пусть Черви в серых рубахах на нижнем ярусе. Вот вам. Вот так это работает — без кнута, без крюка и без ямы.

Мысль была яркая и горячая, и я ухватился за неё обеими руками, как хватаешься за верёвку в темноте. А потом разжал пальцы.

Нет.

Это не про дракона, а про меня. Про моё эго, про желание ткнуть их лицом, доказать, показать, унизить в ответ. Двадцать лет работы с хищниками, и если я чему-то научился, так это одному: в ту секунду, когда ты начинаешь думать о себе, ты перестаёшь думать о звере. И тогда зверь тебя убивает. Или ты убиваешь доверие. Что, в общем-то, одно и то же.

Я здесь, на этом мокром камне, в трёх метрах от тонны бурой чешуи, живой, потому что десять минут назад думал о нём. О том, что он чувствует, чего боится, что ему нужно. В ту секунду, когда я начну думать о том, как эффектно выглядит мой трюк с трибун, всё рухнет.

И тут я вспомнил.

У загонов Пепельник, близко, запах кожаного плаща и Горечи. Красные глаза в упор. «Не думай о себе слишком много. Это тебе навредит. Делай то, что умеешь лучше всего. Думай о нём.»

Проверка. Мужик проверял, не сорвусь ли я? Не полезу ли обратно к зверю, чтобы покрасоваться. Не решу ли, что я умнее всех, и не подставлю ли шею ради аплодисментов. Или нет, может, и не проверял. Может, его и правда что-то задело. Я не знал. Не мог знать.

Посмотрел наверх. Пепельник стоял, руки за спиной, лицо закрытое. Грохот рядом, массивный и неподвижный, один глаз на мне. Имперцы чуть левее, тот, что с бородкой, наклонился к соседу и что-то говорил, шевеля губами быстро. На нижних ярусах шёпот, переговоры, кто-то негромко сказал вслух: «Ну и что это было?»

Я кивнул тем, кто наверху коротко, без слов.

Потом посмотрел на дрейка.

Ему хотелось сказать что-нибудь. Что я вернусь, что вытащу его, что вытащу их всех, каждого зверя в этих загонах, каждую виверну с обрезанными крыльями и каждого дрейка с ожогами от кнутов на морде. Слова подкатывали к горлу, и я их давил обратно. Потому что это враньё. Я говорил то же самое Искре. Обещал. И где Искра сейчас? Продан. Увезён столичными в чёрных плащах, за двойную цену, благодаря мне. Благодаря тому, что я его «усмирил».

Слишком мало сил. Слишком мало влияния. Червь в сером тряпье, с разбитыми костяшками на мокром камне арены.

— Держись, — сказал я тихо, одними губами.

Развернулся спиной к дрейку. Пошёл к двери.

Шаг. Ещё шаг. За спиной тяжёлое дыхание зверя, влажное, с присвистом, и мелкий скрежет когтей по камню. Он двигался или просто переложил лапу. Я не оборачивался.

Шаги по мокрому граниту мои собственные — шлёпающие и неровные. Ботинки хлюпали, обмотки размотались на левой ноге. На трибунах стало тише. Отдельные голоса, приглушённые, как за стеной. Кто-то кашлянул. Кто-то шаркнул сапогом по дереву.

Дверь. Тёмный проём, за ним полумрак коридора. Хруст у косяка, руки скрещены, челюсть щёлкает.

Я остановился.

Сам не знал зачем. Ноги встали, и всё. В двух шагах от проёма, от темноты коридора, от конца этого спектакля. Встали, и я стоял.

— Ну всё, Падаль, — сказал Хруст лениво и равнодушно. — Давай, вали с арены.

Я стоял. Потом обернулся.

Каменный держал голову поднятой. Жёлтые глаза на мне, ровные, спокойные и тяжёлые. Цепь свисала с ошейника мёртвым грузом, кольца лежали на мокром камне.

Сейчас сюда запустят новичков. Затем оставят этого дрейка или приведут другого. Может, виверну, голодную, с обрезанными маховыми перьями, бьющуюся в клетке от ужаса. Выпустят на арену и следом выпустят перепуганного мальчишку в серой рубахе, и мальчишка побежит, и зверь побежит за ним, потому что так устроен хищник, загнанный в угол. Бей то, что бежит. Убей то, что боится. И на трибунах будут орать и топать, и кто-то будет блевать в углу коридора, а кто-то скалиться и ставить на то, сколько рёбер сломает.

Виноват ли зверь? Я смотрел на эту бурую гору чешуи, лежащую вокруг тёплого камня, и думал о том, что через час или два на этом самом месте, может быть, будет кровь человеческая. Его когти, его пасть, его тонна мышц сделают то, для чего его сюда притащили. Убьёт или покалечит защищая территорию, которую ему навязали, от людей, которых ему навязали. На арене, куда его бросили в цепях.

Каменный смотрел на меня. Глаза с вертикальными зрачками, каждый размером с кулак. Жёлтая радужка с тёмными крапинами, и в глубине зрачка что-то, от чего по спине прошло. Я видел это раньше у волчицы Марты, которую привезли из бродячего цирка с выбитыми клыками, видел это в первый день, когда она перестала скулить и посмотрела на меня в упор через решётку. Ум. Внимание. Решение, принятое там, за этими глазами, в голове, устроенной совсем иначе, чем моя, но работающей.

Только здесь это было крупнее и глубже. Честнее, если слово «честнее» вообще применимо к существу с другой биологией и другой логикой. Волки умеют хитрить. Тигры умеют притворяться. Каменный дрейк решил, что я свой, и лежал спокойно, и в этом не было ни хитрости, ни притворства, ни расчёта. Было решение. Окончательное.

На краю зрения, бледное золото:

[Напоминание: Каменные дрейки КРАЙНЕ редко]

[пересматривают принятые решения.]

[Текущая классификация удерживается.]

Уже видел это. Знал. Но сейчас, стоя между дверью и зверем, глядя в эти жёлтые глаза, я вдруг понял кое-что ещё.

Я хочу взять камень.

Мысль пришла тихо. Просто проявилась, как проявляется очертание предмета, когда глаза привыкают к темноте. Хочу взять камень, и на этот раз причина другая. Пять минут назад я хотел забрать его, чтобы доказать, чтобы ткнуть носом, чтобы показать трибунам, на что я способен. Я поймал себя на этом и остановился. Правильно остановился.

Сейчас было иначе. Я хотел взять камень, потому что хотел узнать. Потому что зверь, лежащий передо мной, принял решение, и я хотел проверить, насколько далеко оно заходит. Хотел понять, кто передо мной. Доверит ли он мне то, что считает своим? Подпустит ли так близко? И если подпустит, если позволит, значит, всё, что я думал о драконах с первого дня в этом лагере, правда. Значит, они те, за кого я их принимаю.

Я шагнул от двери назад. К центру арены нормальным шагом, ровным и уверенным, как ходят по знакомой дороге.

Гул сверху. Кто-то ахнул. Кто-то выругался вполголоса. Шёпот, переговоры, шорох тел на скамьях. Я шёл и не смотрел наверх.