Оперативник с ИИ. Том 3 (СИ) - Дамиров Рафаэль - Страница 12

Я хотел крикнуть ей, чтобы собиралась тоже бежать. Чтобы уходила со мной. Потому что если останется — её убьют. Или сломают, а то может быть и хуже смерти.

Но крикнуть я не успел, потому что из темноты вдруг раздался пронзительный Маришкин крик.

Сердце у меня ухнуло вниз, провалилось куда-то под ноги, будто меня самого толкнули в бездонную пропасть.

— Маришка! — крикнул я, вытянув шею. — Маришка, что случилось?

Я видел, как она пошатнулась, как будто кто-то невидимый вытянул из нее жизнь. Она склонилась над решёткой, пальцы судорожно сжались на холодном железе. В следующую секунду силы покинули её, словно из тела разом вынули стержень.

Только тогда я увидел рану.

На боку, под рёбрами, сорочка стремительно темнела. Сначала небольшое пятно, потом оно расползлось, ткань жадно впитывала кровь. Рубаха прилипла к телу, багрянец становился густым, почти чёрным в лунном свете. Кровь текла быстро, слишком быстро. Я сразу понял, рана очень глубокая. Слишком глубокая, чтобы у неё был шанс.

— Я… прости, Егор… — прошептала Маришка, губы едва шевелились. — Я хотела тебе помочь… не смогла… прости…

Голос её уже уходил, растворялся в ночи.

— Я тебя не забуду…

Это были последние ее слова.

Её тело обмякло, она повалилась грудью на решётку. Руки соскользнули, пальцы заскребли по прутьям и замерли. Глаза остались открытыми — широко, неподвижно, будто она всё ещё смотрела на меня, только уже откуда-то издалека.

Я стоял внизу и ничего не мог сделать.

И тогда над её телом вырос силуэт.

На фоне чёрного неба, где звёзды уже казались тусклыми, как белесый пепел, показался Силантий. Крепкий, бородатый, с расправленными плечами. В руке у него был нож. Клинок темнел от крови. С острия медленно срывались капли. Одна упала мне на щёку. Тёплая. Вторая — на нос.

Я машинально провёл пальцами по лицу, растёр кровь. Она размазалась по коже, липкая и густая. Пальцы сжались в кулак. Внутри поднималась тихая, безумная ярость.

— Сука, — процедил я сквозь зубы. — За что ты её убил?

Я сказал это тихо, но в тишине слова прозвучали так, будто грохнул выстрел.

Силантий медленно вытер клинок о рубаху Маришки, размазав по белой ткани ещё больше крови, потом посмотрел вниз, на меня.

— За что? — переспросил он неторопливо. — За то, что предала общину. За то, что чужака спасать вздумала.

Он сплюнул в сторону.

— У нас за такое милости не бывает. Закон един для всех. И для баб, и для мужиков. А ты, городской, ещё спасибо скажи, что я быстро её отправил на тот свет. Без мучений.

Нож в его руке блеснул снова.

— Кто предаёт свою общину, — сказал староста, глядя на меня сверху вниз, — тому здесь делать уже нечего, пора в мир иной. Их примет Бог, если примет.

Он говорил спокойно, будто читал проповедь, а не стоял над телом убитой девушки с окровавленным ножом в руке.

— А завтра умрёте вы. Во славу нашего поселения. Это будет не просто казнь. Это будет подношение Богу. Жертвенная смерть. И все увидят её, все станут смотреть.

— За что? — хрипло спросил я, чувствуя, как кровь стучит в висках. — За что ты хочешь нас убить?

— Ну как за что? — развёл он руками, словно удивляясь моей наивности. — Вы убили моего сына. А теперь ещё и Маришку, бедную девочку. Вот она лежит, юная девка с огромной раной в боку. Вы пытались сбежать и убили её, но я вам помешал.

Он говорил это так уверенно, что на миг можно было усомниться в собственной памяти.

— Ах ты, сука… — процедил я сквозь зубы. — Ты же её убил. Я всем скажу.

Силантий прищурился, наклонил голову.

— А поверит ли тебе кто? — ухмыльнулся он. — Ты чужак, городской. А я — староста. Мне верят. Мне верили двадцать лет. И будут верить дальше.

И в этот момент сверху, из-за его спины, раздался сиплый, ещё не до конца протрезвевший голос:

— Поверят⁈

Гришка стоял в нескольких шагах, пошатывался. Лицо бледное, глаза налиты кровью, но в них не было больше растерянности. В них была ярость.

— Я всё видел, — выдохнул он. — Я всё видел. И я тоже скажу, что… Это ты убил Маришку!

Силантий на мгновение замер.

— Григорий, — медленно произнёс он, — ты ещё не пришёл в себя. Тебя дурман-травой опоили. Ты не понимаешь, что говоришь.

— Понимаю! — заорал Гришка, сорвавшись на визг. — Это ты её пырнул! Я видел! Ты её пырнул, когда она меня опоила! Ты сзади вышел! Я всё видел! Просто сказать ничего не мог, как в тумане все, но я видел!

Он нагнулся, схватил с земли увесистый камень.

— Сдохни! — заорал Гриша и ринулся на старосту.

Ребристый камень тускло блеснул в его руке.

Силантий не отпрянул. Он даже не дрогнул, не сделал ни малейшей попытки прикрыться. Стоял так, будто и правда верил, что его хранит нечто выше человеческой злобы. Или что Гришка не решится, снова просомневается. Передумает в последний момент.

Но Гришка решился.

Замах получился широкий, по большой дуге. Камень описал полукруг над его головой и полетел вниз, прямо в лицо старосте. Тяжёлый булыжник, срывающийся с ладони отчаянного человека, который в этот миг уже ничего не боялся.

Силантий всё так же стоял спокойно.

И только в последний миг стало ясно, что это был расчёт, а его неподвижность оказалась ловушкой.

В тот самый момент, когда камень уже почти достиг цели, староста сделал короткий боковой шаг и ушёл из-под удара на полкорпуса.

В то же мгновение рука с ножом двинулась вперёд. Короткий, жёсткий тычок прямо под рёбра.

Я даже отсюда, из ямы, услышал мерзкий звук — как сталь скрежетнула по кости. И одновременно глухой и липкий нутряной всхлип.

Нож вошёл в плоть. Гришка захлебнулся воздухом. Камень, не встретив преград, летел себе до самой земли, но и там не остановился.

Я не увидел его в темноте, но услышал, как он глухо ударился о прутья решётки, отскочил и понёсся в яму. Он попал бы мне в плечо, может, в голову, но Селена поймала его.

Я даже не понял, как. В темноте, без света она разглядела, высчитала его траекторию. Рука метнулась, перехватила камень, отшвырнула в сторону.

Силантий выдернул нож. Кровь брызнула тёплой струёй. Гришка рухнул на решётку, рядом с Маришкой. Две тени, два тела. Кровь стекала сквозь прутья вниз.

Капли падали мне на лицо, на руки. Тёплые, липкие.

Силантий стоял над ними, тяжело дыша. Он смотрел теперь прямо на меня. Ждал, что я сломаюсь, закричу.

Спокойно, насколько мог, я поднял голову и сказал:

— А теперь ты будешь говорить всем, что я убил и Григория?

Силантий медленно кивнул.

— Буду.

Он снова наклонился, вытер нож. На этот раз — о брюки Гришки. Будто они были просто тряпкой.

— Ты убил его, — продолжил он ровно. — Ты убил Маришку. Ты убил моего сына. Ты хотел сбежать. И все в это поверят.

Он говорил без тени сомнений, как человек, который за двадцать лет накрепко привык, что его слово — здесь истина и закон. Иного не бывает.

— Итого, — неторопливо проговорил староста, глядя на нас сверху вниз, — на вашей совести три загубленные души.

Он подопнул ногой бесчувственные тела, словно проверял, не шевелятся ли, не оживут ли.

— Толпа будет очень рада увидеть, как вы гибнете в страшных муках. Поверьте мне, вы умрёте не сразу. Вы будете умирать долго, медленно и мучительно.

Он наклонился ниже, и его тень легла на нас темным пятном.

— Вы ещё позавидуете этим двоим. Завтра, когда всё поселение соберётся, когда костёр разгорится как следует, каждый увидит, что бывает с предателями и убийцами.

Инга рядом со мной стояла неподвижно. Лицо её в темноте было белым пятном.

— Ты врёшь, — спокойно сказал я. — Ты сам их убил. И ты это знаешь.

Силантий усмехнулся.

— Я-то знаю. Но поверят мне.

Он выпрямился.

— Спите, городские. Завтра у вас будет великий день — день очищения.

Утро началось тревожно.