Восхождение Плотника. Трилогия (СИ) - Панарин Антон - Страница 62

Петруха сглотнул, налёг на оглобли и потащил телегу тихо что‑то бубня себе под нос. Скрип колёс разрезал тишину, а хруст в ельнике больше не повторялся.

Через полсотни шагов я с облегчением выдохнул. Видать и правда обычный зверь попался и никаких тебе волков или леших. Лес кишел живностью, и не каждый шорох сулил беду. Хотя после вчерашних волков нервы пошаливали от любого звука.

Мы шли молча ещё с четверть часа. Тропа петляла между стволов, забирая вглубь чащи. Ели здесь стояли плотной стеной, кроны смыкались, пропуская лишь редкие пятна света.

Петруха остановился так резко, что телегу дёрнуло. Он обернулся и лицо Петрухи приобрело выражение смертника в день казни.

– Это, а как мы слизня то ловить будем? Я его лопатой что ль в куб должен загнать?

– Ловушку сделаем такую же как я соорудил в прошлый раз. Так что ты в безопасности. Будешь выступать только в роли тяговой силы и драться со слизнем не придётся.

Петруха почесал подбородок, заросший рыжеватой щетиной. Нахмурился и пробормотал негромко:

– Это даже обидно как‑то. Тяговая сила, скажешь тоже. Я тебе что лошадь?

– Скорее лось. – Усмехнулся я. – А обидно тебе будет, если Анфиска за другого выскочит, – резонно заметил я.

– Это верно. Тогда почапали потихоньку. – Кивнул Петруха и крякнув зашагал бодрее.

Упоминание невесты действовало на него лучше любого хлыста. Хотя наверное стоило вяленых лещей вспоминать, они то Петрухе как я понял куда милее, обжора чёртов.

Мы углублялись в лес всё дальше, а тропа становилась всё уже. Под ногами хлюпала чёрная жижа, колёса вязли, телега кренилась на кочках и корнях. Петруха пыхтел и матерился сквозь зубы. Потом перестал материться и просто пыхтел. Сил на ругань уже не оставалось.

– Левее бери, – командовал я указывая лопатой с телеги. – Между теми двумя елями протиснемся.

Протискивались с хрустом и бранью. Ветки хлестали по лицу, цеплялись за одежду. Телега застревала на каждом втором корне. Приходилось мне слезать и поддевать колёса лопатой, помогая им перевалиться через препятствие.

– Только ненормальный потащится в такую глухомань. – Буркнул Петруха утирая пот со лба.

– А у нас нормальных нет, – утешил я его. – Один бывший алкоголик, другой однорукий верзила и лентяй по совместительству.

Петруха хмыкнул и дёрнул телегу. Левое переднее колесо наехало на камень с треском. Еловая доска скрипнула, но выдержала, однако осадочек остался. Хватит ли прочности телеге чтобы вернуться в деревню и не развалиться?

Лес густел с каждым шагом. Ели сменились осинами, потом пошёл березняк. Под ногами захлюпало сильнее, а болотный запах резанул по ноздрям.

– Стой, – скомандовал я.

Петруха остановился и привалился к стволу. Лицо красное от натуги, пар валил клубами. Дышал он тяжело и хрипло.

Впереди тропу перегородил бурелом. Три берёзы лежали крест‑накрест. Между ними торчали обломки сучьев, острые как колья. Телега здесь не пройдёт, хоть толкай вдесятером. Если бы мы были героями фильма, я бы решил что тропу специально перегородили и нас ждёт засада, но слава богу, никто нас не ждал.

– Бросай телегу, – решил я. – Дальше пешком.

– А обратно как потащим?

– Обратно легче будет. Тропу уже знаем, куб понесём на горбу. Твоём горбу, я то его при всём желании не подниму.

Петруха вздохнул, отвязал дубовый куб от платформы и закинул его на спину одной рукой. Коробка весила килограмм двадцать, но амбал её веса будто не чувствовал.

Я полез через бурелом первым. Перекинул лопату на ту сторону, а после перелез сам, цепляясь за сучья. Рана на предплечье напоминала о себе болью при каждом рывке заставляя корчиться.

Перебравшись через бурелом я заметил что лес преобразился. Деревья расступились, подлесок поредел. Земля стала суше, мох сменился рыжей хвоей. Здесь даже дышать стало заметно легче.

Я шёл впереди, высматривая следы. Искал обожжённую кору, проплешины на грунте. Одним словом пытался обнаружить следы кислотных ожогов от слизней.

Через сотню шагов я учуял знакомый запах. Едкий и кислый, щиплющий ноздри. Напоминал уксусную эссенцию, которой протравливали ржавчину.

– Чуешь? – обернулся я к Петрухе.

Парень наморщил нос и попятился. Лицо его помрачнело, рука дёрнулась к перевязи. Воспоминания о первой встрече со слизнем ещё не выветрились.

– Мы уже близко, – прошептал я. – Держись за мной.

Через полсотни шагов лес оборвался. Мы вышли на поляну, и я невольно присвистнул.

Круглая прогалина шагов тридцать в поперечнике. Ни травинки, ни пучка мха, голая выжженная земля. Серовато‑белый налёт покрывал грунт сплошным ковром. Словно кто‑то выплеснул цистерну серной кислоты. По краям стояли деревья с обугленной корой. Нижние ветки скрючились и почернели, хвоя пожелтела.

Кислотный ожог, без малейших сомнений. Слизни проползали тут недавно.

– Лучшего места не найти – решил я, оглядев площадку.

Петруха опустил куб на землю и заозирался по сторонам. Судя по выражению лица он был близок к тому чтобы рвануть в деревню.

– Думаешь слизняк сюда вернётся? – уточнил он с сомнением.

– Вернётся как миленькая, – подтвердил я, сбрасывая лопату с плеча. – Мы на его территории, к тому же с угощением. – Я улыбнулся и показал ему небольшой мешочек внутри которого лежали останки зайца недоеденного волками и пара яиц которые я позаимствовал в курятнике утром.

Заяц уже начал подгнивать, из‑за чего мясо разило на всю округу. Готов спорить что слизни сползутся на падаль, иначе и быть не может. Я воткнул лопату в грунт и земля поддалась неожиданно легко. Кислота разъела верхний слой, превратив плотную глину в рыхлую кашу, да ещё она и вглубь проникла, растворив корни. Одним словом копать было весьма просто.

– Нужна яма, четыре аршина в глубину, с вертикальными стенками. – объявил я.

Четыре аршина это около трёх метров в глубину. Из такой ямы слизень не должен вылезти. Рухнет в наш куб и проваляется там, пока не вытащим его.

– Четыре аршина? – Петруха присвистнул. – Не многовато?

– В самый раз.

Я копал и отбрасывал грунт в сторону. Лопата входила в землю с мягким чавканьем, благодаря чему первый аршин пошёл я пусть и с трудом, но смог осилить.

Петруха стоял рядом и переминался с ноги на ногу. Здоровая рука чесалась от безделья, а нервишки сбоили из‑за того что у него было слишком много времени на раздумья и паранойю.

– Дай лопату, – не выдержал он. – Ковыряешься как бабка на огороде.

Я вылез из ямы и протянул ему инструмент. Петруха спрыгнул вниз, перехватил черенок и воткнул лезвие в грунт. Земля полетела наверх ровными комьями.

Работал он поразительно быстро. Одной покалеченной рукой, он справлялся лучше чем я двумя. Хотя у меня то вторая рука тоже работала кое‑как, тем не менее Петруха копал яму со скоростью экскаватора. Не работа, а загляденье!

Мы менялись каждые полчаса. Один копал, другой отдыхал наверху. Яма росла вглубь медленно, но неуклонно.

На втором аршине грунт стал плотнее. Рыхлая кашица сменилась рыжей вязкой глиной. Лопата входила с трудом, приходилось налегать всем весом.

Третий аршин дался тяжелее всего. Глина пошла с камнями, мелкие булыжники звенели о лезвие. Каждый приходилось выковыривать отдельно. Руки ныли, спина горела огнём, а пот заливал глаза.

К середине дня яма достигла нужной глубины. Четыре аршина от низу до верху. Петруха подровнял площадку внизу, а я смотрел на него и понимал что этот верзила скрылся в яме на добрых три метра, без моей помощи он оттуда даже не выберется.

Стенки вышли ровные и гладкие. Глина из‑за дождя размокла и стала скользкой как намыленное стекло.

– Вылезай, – позвал я протянув ему руку. – Хватит.

Петруха подпрыгнул, ухватился за мою кисть и я едва не рухнул в яму вместе с ним. Кое‑как устояв на ногах, я вытянул его наверх. Мы уселись на краю ямы, оба мокрые, перемазанные глиной с головы до пят. Руки подрагивали от усталости, зато яма была готова.