Акушерка для наследника дракона (СИ) - Карниенко Лилия - Страница 7

Ее собственный голос показался ей удивительно ровным. Только сердце билось слишком быстро.

В глазах императора что-то вспыхнуло. Не золотой свет его рода — другое. То, что бывает в мужчине на самой грани, когда он еще держит себя, но уже выбирает, кого сломать первым.

— Вы забываетесь.

— Нет. Я делаю то, ради чего вы привезли меня сюда. Спасаю того, кто у вас остался.

Эти слова ударили сильнее, чем она рассчитывала.

Потому что Рейнар изменился так резко, будто она не заговорила, а полоснула его чем-то острым. На миг ей показалось, что он прикажет стражникам схватить ее прямо сейчас — и, возможно, ей бы даже не хватило времени объяснить, почему ребенок не должен переходить в другие руки.

Он уже открыл рот.

Но в этот момент младенец, до того прижатый к ней и относительно тихий, вдруг резко всхлипнул. Маленькое тело вытянулось. Жар под пеленками вспыхнул сильнее.

Арина опустила глаза — и холодно поняла: плохо.

Крик не пошел. Вместо него ребенок судорожно хватал воздух ртом, будто что-то сдавило ему грудь изнутри. Крошечные пальцы, еще недавно сжатые, резко распрямились, а тонкие золотые жилки под кожей вспыхнули ярче.

— Назад! — резко бросила она всем, кто двинулся было вперед.

Никто не послушал сразу. Кто-то ахнул, кто-то шагнул ближе, старший лекарь вскинул руку, собираясь забрать младенца, и именно в этот миг золотое пламя пробежало по краю пеленки так ярко, что одна из женщин вскрикнула и шарахнулась.

— Не трогать его! — голос Арины прозвенел на всю комнату.

Ребенок задыхался.

Теперь она уже не слышала никого, кроме его сбивчивого, обрывочного дыхания. Не видела ничего, кроме слишком горячей кожи, слишком резкого напряжения под тонкой грудной клеткой, слишком ранней силы, которую никто не ждал сейчас — сразу после рождения.

— Свет сюда. Быстро!

Лампу подали так поспешно, что масло плеснуло на край подноса.

Арина развернула пеленку ровно настолько, чтобы видеть грудь младенца. Дыхание шло рывками. Глаза были крепко зажмурены. Губы наливались темнеющим, опасным цветом.

— Он задыхается, — прошептала одна из помощниц.

— Молчать, — отрезала Арина.

Не для жесткости. Просто сейчас в комнате не должно было звучать ничего лишнего.

Она сменила положение ребенка, подняла его чуть выше, поддерживая голову и спину. Наклонилась так близко, что почувствовала на щеке обжигающий жар его кожи.

— Слышишь меня? — сказала она тихо, почти у самого маленького уха. — Не смей. Только не сейчас. Дыши.

Это были почти бессмысленные слова. Но иногда человеческое тело — даже совсем крошечное — цепляется не только за воздух и руки, но и за голос, который держит рядом.

Младенец дернулся.

Арина провела большим пальцем по маленькой груди — не ласково, а точно, в том месте, где напряжение было самым острым. Потом еще раз. И еще. Одновременно качнула его чуть ближе к себе, так, чтобы он слышал ритм ее дыхания, а не чужую панику.

— Вот так, — прошептала она. — Вот так. Не рвись. Дыши.

Золотое пламя вспыхнуло под пеленкой снова. На этот раз — не наружу, а как будто внутрь, под кожу, вдоль тонких, почти прозрачных жилок на шее и виске. Жар ударил ей в ладони с новой силой. Но Арина не отдернула рук. Напротив — прижала ребенка еще теснее, не давая этой странной, ранней силе разойтись шире.

За ее спиной кто-то быстро, зло выдохнул. Кажется, сам Рейнар шагнул ближе. Но она не обернулась.

Еще мгновение.

Еще.

И вдруг ребенок всхлипнул уже иначе — глубже, полноценно. Воздух вошел в него резко, жадно. Он закашлялся, вскинул подбородок, потом открыл рот и заплакал — сердито, хрипло, но живо.

По комнате прокатился общий, рваный выдох.

Арина закрыла глаза лишь на одну секунду.

Когда она подняла голову, Рейнар стоял так близко, что ей пришлось чуть запрокинуть лицо, чтобы смотреть ему в глаза. Те были темнее ночи, и вся та ледяная сдержанность, которой он держал себя, теперь трещала по краям.

— Что вы сделали? — спросил он.

Вопрос был простой. Но под ним лежало слишком многое. Подозрение. Страх. Потребность понять. Желание обвинить хоть кого-то, пока боль не стала невыносимой.

— Спасла ему дыхание, — ответила Арина. — Второй раз за эту ночь.

Он смотрел на нее не мигая.

— Почему он успокаивается только у вас?

— Хотела бы знать сама.

— Ложь.

Она устала. Настолько, что даже ярость на слово “ложь” пришла не сразу, а как-то туго, почти лениво. Спина ныла. Пальцы сводило от напряжения. На платье стыла чужая кровь. За ее плечом лежала мертвая женщина, которую она не сумела удержать. И при всем этом у нее на руках был ребенок, от одного крика которого вокруг начинал трещать воздух.

— Если бы я лгала, — тихо сказала Арина, — я бы сейчас уже падала вам в ноги и просила пощады. Вместо этого я стою здесь и говорю: вашему сыну нельзя попасть в чужие руки, пока он не успокоится окончательно. Хотите вы этого или нет.

У него дрогнула скула.

— Ваше величество, — вмешался старший придворный лекарь, и от его голоса Арину передернуло почти физически. — Эта женщина ведет себя так, будто уже обладает властью над наследником. Это ненормально. Опасно. Ее надо изолировать от ребенка, а не подпускать ближе.

Младенец, будто услышав, снова вздрогнул всем телом. Жар под пеленкой усилился.

Арина резко повернула голову.

— Замолчите, если не хотите проверить на себе, что с ним будет от вашего голоса.

Лекарь задохнулся от возмущения.

— Да кто вы такая...

— Та, из-за кого он сейчас дышит.

На этот раз Рейнар вскинул руку, обрывая их обоих.

— Хватит.

Одно слово. Но в нем было столько внутренней угрозы, что замолчали все разом.

Молчание продержалось недолго.

Шепот начался не сразу, а постепенно — будто сперва родился в одной точке комнаты, а потом, как холод по камню, пополз дальше.

— Она держит его так, словно...

— Вы видели? Пламя ушло, когда она...