Акушерка для наследника дракона (СИ) - Карниенко Лилия - Страница 1

В дверь колотили так, словно за нею стояла не стража, а сама беда и уже теряла терпение.

Арина проснулась мгновенно, хотя сон был тяжелым, вязким после длинного дня. Еще мгновение назад ей снилась горячая вода, полотно, плач новорожденного и спокойный голос одной из деревенских женщин, благодарившей ее за спасенного сына. А теперь темнота комнаты содрогалась от ударов, и сухой холод предутреннего часа резал кожу там, где одеяло сползло с плеча.

— Откройте! По приказу дворца!

Голос за дверью был сорванным, будто человек поднялся бегом по лестнице и до сих пор не выровнял дыхание.

Арина уже сидела на постели, сбрасывая остатки сна. В маленькой комнате пахло золой, сушеными травами и ночным холодом. В жаровне тлели последние угли; тонкая синяя полоска дыма ползла вверх. На столе под белой тканью лежали чистые бинты, рядом — приготовленная на утро сумка с инструментами: ножницы, иглы, нити, маленькие пузырьки с маслами, перевязочное полотно, острые, отполированные до блеска щипцы на случай трудных родов, которые она не любила пускать в дело, но всегда держала при себе.

Стук повторился, гулкий, нетерпеливый.

Она набросила теплый шерстяной халат поверх ночной сорочки, на ходу заплетая волосы в тугую косу, и подошла к двери.

Когда засов сдвинулся, морозный воздух ударил в лицо так резко, словно ее окатили водой из колодца. На пороге стоял мужчина в темном плаще, с серебряной застежкой в виде драконьей головы. За ним маячили двое гвардейцев в черном, с короткими плащами поверх доспехов и мечами на боку. Еще дальше, у самого крыльца, метался свет факелов, освещая пар, валивший из ноздрей лошадей.

— Арина Вельская? — спросил посланник, хотя явно знал, кто перед ним.

— Да.

— Вам велено немедленно следовать во дворец.

Она смотрела на него секунду, не больше. Этого хватило, чтобы заметить главное: красные от ветра веки, сжатые челюсти, влажный след пота у виска, тот редкий вид напряжения, когда человек изо всех сил держит лицо, но уже не скрывает, что спешит не ради формальности.

— Что случилось?

— У ее величества начались роды, — ответил он. — Придворные лекари не справляются. Император приказал доставить вас без промедления.

Ни одно слово не было лишним. И оттого стало еще тревожнее.

Арина сжала пальцы на дверном косяке.

Королева.

Роды.

Придворные лекари не справляются.

Это означало одно из двух: либо дело было действительно плохо, либо гордость дворца отступила только тогда, когда стало слишком поздно.

— Сколько времени продолжаются схватки?

— Я не знаю точно.

— Примерно.

Он раздраженно выдохнул, будто этот обмен репликами уже был роскошью.

— Несколько часов. Больше мне не сказали.

Несколько часов.

Если воды уже отошли, если плод пошел неправильно, если началось кровотечение, если...

Она оборвала себя.

Домыслов у нее хватило бы до рассвета. Сейчас нужны были не они, а быстрые руки и ясная голова.

— Дайте мне две минуты.

— Одну, — сухо сказал посланник.

Она не стала спорить. Просто захлопнула дверь у него перед лицом.

Собиралась она быстро и четко, как делала всегда, когда чужая жизнь уже пошла на часы. Плотное темное платье, теплые чулки, короткий, не сковывающий движения корсет, сверху дорожный плащ на меху. Волосы она затянула еще туже, чтобы ни одна прядь не лезла в глаза. Потом схватила сумку, еще раз проверила пальцами застежки и, уже открывая дверь, вернулась к столу за маленьким серебряным ножом. Не потому, что ждала опасности от людей. Просто ночью во дворец не зовут ради спокойной работы.

Когда она вышла, гвардейцы уже стояли плотнее. Посланник лишь коротко кивнул, не теряя времени на слова.

Экипаж был закрытым, без гербов, но такого дерева, такой упряжи и таких коней в городе не держал никто, кроме двора. Дверцу перед ней распахнули слишком поспешно для церемонии — и в этом тоже было подтверждение срочности.

Арина забралась внутрь, поставила сумку рядом и едва успела ухватиться за ременную петлю, когда экипаж дернулся с места.

Город в этот час был темен и почти беззвучен. Через тонкую щель в шторке мелькали редкие огни, черные крыши, пустые перекрестки. Колеса жестко били по камню, лошади шли резво, без пауз, и чем выше они поднимались к холму, где стоял дворец, тем сильнее тревога в Арине меняла форму.

Сначала это был обычный страх перед неизвестностью. Потом он стал рабочей собранностью.

Она прикрыла глаза, отрезая лишнее.

Королева рожает впервые. Наследник единственный законный. Придворные лекари не справляются. Ее вызвали среди ночи. Не раньше. Значит, что-то пошло не так резко — или не резко, а давно и плохо, просто слишком долго надеялись, что обойдется.

Она не раз принимала тяжелые роды у женщин с разным положением, достатком и судьбой. У богатых и бедных, у любимых и забытых, у тех, кто ждал ребенка как чудо, и у тех, кто смотрел в потолок пустыми глазами, не имея сил даже бояться. Боль всегда была одинаково реальной. Но вокруг трона боль никогда не бывала только болью. Там рядом с каждой схваткой стояли власть, кровь рода, чужие расчеты, страхи и тайные желания тех, кто не рожал, но уже делил судьбу ребенка.

Арина не любила такие вызовы.

Именно поэтому их и не получала. При дворе были свои люди, свои старшие лекари, свои жрицы, свои давние акушерки, которые знали не только женское тело, но и бесконечные правила церемоний, иерархий, дозволенных слов и молчаний. Если послали за ней, городской акушеркой, которую уважали, но не считали частью дворцового круга, — значит, положение действительно отчаянное.

Экипаж резко замедлился, потом покатился ровнее. За стенками загремели цепи, раздался окрик караульного, затем — глухой стук поднятого засова. Они въехали во внутренние ворота.

Когда дверцу распахнули, Арина увидела дворец и невольно задержала дыхание.

Он не казался красивым — во всяком случае, не той мягкой, теплой красотой, которая радует глаз. Он подавлял. Черный камень, уходящий вверх тяжелыми уступами; узкие башни с золотыми навершиями; высокие окна, в которых метался свет; огромные лестницы, как будто предназначенные не для людей, а для того, чтобы каждый поднимающийся чувствовал собственную малость. Над двором горели чаши с огнем, и даже пламя в них было темным, густым, будто напитанным смолой.