Последний туарег - Васкес-Фигероа Альберто - Страница 12

– Мне бы хотелось прояснить кое-что… – сказал он, немного поколебавшись. – Сколько я себя помню, в Африке постоянно происходили революции и гражданские войны, которые порой превращались в настоящую резню, но эти события, какими бы они ни были трагическими, кажется, мало кого волнуют в остальном мире… Почему же то, что сейчас происходит в Мали, настолько важно, что заставило французов вмешаться?[6]

Хозяин дома задумался; казалось, он не хотел говорить, но в конце концов достал из ящика карту с огромным участком континента – от Гвинейского залива до Средиземного моря.

– Мали находится вот здесь, – указал он, – и, как видишь, северо-западная часть страны, которую называют самым пустынным из всех пустынных мест, одновременно считается географическим центром Сахары. Если под предлогом превращения этого региона в «республику туарегов» джихадисты, а не сами туареги, жители пустыни, действительно смогут создать признанное международным сообществом государство, они распространят свое влияние на соседние страны и будут уничтожать всех, кто осмелится им противостоять. – Разман презрительно фыркнул, казалось, еще немного – и он плюнет на карту. – Но что до меня, я не позволю, чтобы нам навязывали законы шариата, заставляли моих дочерей носить бурку или запрещали им любить тех, кого они сами выберут.

Гасель внимательно посмотрел на карту и едва заметно кивнул.

– А ведь и правда, это стратегически важная точка, если она граничит сразу с четырьмя странами, – сказал он. – Теперь я, кажется, понимаю…

– Фанатики лживы и изворотливы, – продолжил Разман. – То, что они называют «государством туарегов», – не более чем прикрытие, но мы, туареги, не можем быть чьей-то ширмой. Почти полмиллиона жителей Мали были вынуждены бежать из региона, семьдесят тысяч, насколько я знаю, живут в лагерях для беженцев, а остальные кочуют где попало, умирая от голода. И в это время джихадисты, которые и есть истинные виновники этого хаоса, проникают в ряды местного населения, чтобы натравить малийцев на нас. В итоге наших людей преследуют, бросают в тюрьмы или забивают палками, как диких зверей…[7] Хозяин дома несколько раз с силой ткнул пальцем в карту, прежде чем заключить: – Как мусульманин, я всегда соглашался с тем, что, исповедуя ислам, ты должен принимать волю Аллаха. Но туареги не должны подчиняться безумцам, по-своему толкующим заповеди Корана. Если бы существовала некая высшая власть, которая указывала бы нам путь, ну, как Папа для христиан, я бы подчинился ее решениям – нравится мне это или нет. Но, к счастью или к несчастью, такой власти нет.

– Насколько я слышал, с этим папством тоже не все гладко, – робко заметил Гасель. – Говорят, Ватикан превратился в рассадник коррупции.

– Да, это так, – согласился Разман. – Многие из них были коррумпированы, но, хорошо они справляются со своей задачей или плохо, они представляют собой единую власть, которая задает направление. А у мусульман получается так, что каждый раз приходится мириться с тем, что очередной фанатичный имам трактует священные тексты по своему усмотрению. Большинство аятов Корана предельно ясны, но есть и такие, которые допускают разночтения. Сам Пророк предупреждал об этом, говоря: «Те, у кого в сердцах сомнения, предпочитают следовать путем заблуждений, стремясь к разногласиям и навязывая свою собственную интерпретацию. Но истинный смысл ведом лишь Аллаху».

Омар аль-Хебир презирал бороро, которых считал низшей расой из-за их нелепых ритуалов. Особенно его раздражала их вычурная раскраска, подчеркивающая и без того выразительные глаза, а также огромные зубы, которые они поддерживали ослепительно белыми, постоянно натирая их кончиком палочки.

Бороро казались ему жалкими клоунами, лишенными достоинства, а их тесные глинобитные хижины вызывали у него отвращение. Однако его люди умирали от жажды, да и верблюды были изнурены. Поэтому, заметив одну из убогих деревень, он решил отправить вперед Юссуфа, наказав ему сообщить, что они пришли с миром и готовы заплатить за воду хорошую цену.

Маленький хромой староста согласился, но с условием, что они уйдут до заката. Большинство мужчин деревни из-за засухи увели пастись скот далеко от насиженного места, и старейшина опасался, что непрошеные гости ночью устроят бесчинства: никто не сможет им противостоять, ведь остались одни старики, женщины и дети.

Услышав это, Омар аль-Хебир не замедлил сурово предостеречь своих людей:

– Помните, что мы теперь преданные слуги Аллаха, действующие во имя Его славы. Поэтому если кто-то осмелится поднять руку на женщину или ребенка – это и тебя касается, Альмаларик, – посмотрел он на одного из бойцов, – то ему придется собирать свои мозги с песка.

Никто не сомневался, что так и будет, включая самого Омара, который готов был подстрелить любого. Горечь унижения от осознания того, что он вынужден бежать, словно испуганный заяц, разъедала его изнутри, и он с трудом сдерживался.

Бойцы его отряда с тоской вспоминали, в общем-то, недавние времена, когда они охраняли дворец полковника Каддафи и прохожие смотрели на них с трепетом. Но Триполи остался позади, почти в двух тысячах километров отсюда, а бесконечный бег по пустыне, во время которого они потеряли многих своих товарищей, стал для них суровым уроком.

Однако, несмотря на череду деморализующих несчастий, никто из них не подвергал сомнению власть Омара аль-Хебира. Все осознавали: если они до сих пор живы, то лишь благодаря ему.

Все понимали, каково его состояние, и, если бы кто-то из них осмелился ослушаться, гнев командира перерастет в ярость, и тогда он без колебаний сдержит свою угрозу – размажет их мозги по песку.

Сгрудившись в тени деревьев, окружавших колодец, они строго соблюдали правило: сначала напоить верблюдов. Их нисколько не удивило, когда к ним снова приблизился хромоногий староста. Пристально осмотрев животных, он отметил:

– Они выглядят изможденными, а у некоторых раны на лапах. Очевидно, слишком долго шли по камням. Готов обменять их на тринадцать свежих дромедаров, если вы подарите мне одно лишнее ружье.

– Лишних ружей не бывает, – сухо ответил Омар аль-Хебир. – Да и обмен наших пятнадцати верблюдов на тринадцать – сделка не слишком выгодная.

– Ну, если учесть, что мне придется несколько дней лечить их раны, и то, что как минимум двое из них могут остаться хромыми, – сделка вполне справедливая. Верблюдам надо передохнуть, тогда они выживут, а если продолжать гнать их дальше, они очень быстро станут добычей для стервятников.

– Проклятый хитрый болтун, – бросил Омар с недовольством.

– Именно поэтому я здесь главный, – ответил староста с усмешкой. – И уж в верблюдах-то я разбираюсь.

Омар аль-Хебир с удовольствием вступил бы в торг, как и полагалось по обычаю, но он был слишком измучен. К тому же ему было ясно, что хромоногий бороро совершенно прав в том, что касается животных.

– Ладно, – проворчал он с явной неохотой.

– В таком случае я дам тебе семь бурдюков воды в обмен на пятьдесят патронов, потому что ружье без патронов бесполезно, – добавил староста.

– Двадцать патронов.

– Сорок.

– Двадцать.

– Тридцать восемь, – снизил планку староста, – и учти, что ближайший колодец, Гельта-Сенауди, находится в трех днях пути.

– Двадцать, – повторил Омар аль-Хебир и, предвидя, что спор может затянуться, прервал наглеца резким тоном: – Предупреждаю честно: выбирай между двадцатью патронами в мешке или одной пулей в башке. Прихлопнем тебя, заберем все и разграбим твою деревню.

Старик широко улыбнулся, демонстрируя зубы, такие же ровные и белые, как у юноши. Потом вздохнул:

– Твоя взяла. Сейчас прикажу привести животных и наполнить бурдюки.

Он повернулся к своим людям и махнул рукой в сторону пьющих дромедаров, а затем с легкой хитрецой в голосе спросил: